«Выходи из машины и отдай свою душу народу»

Два литра водки и сумка с деньгами

Чаще всего беспорядки начинались при хорошей погоде. 25 июня 1961 года в Бийске было солнечно, и даже в тени воздух прогревался до 27 градусов. При таких благоприятных метеоусловиях человека быстро развозит от водки. Особенно если выпивать с утра.

Многие посетители рынка так и поступали. Местного разлива «Столичная» продавалась тут же, с колес автолавки бийского ликеро-водочного завода. Основанное еще при Александре III градообразующее предприятие уже 70 лет исправно пополняло госбюджет, с коротким перерывом на сухой закон, за время которого произошло две революции, попытка Сибири отделиться от метрополии и гражданская война.

Как отмечает в книге «Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе» историк Владимир Козлов, «городской базар стал своеобразным “клубом” для всех окрестных пьяниц.

Торговые организации, стремясь выполнить план любой ценой, игнорировали ограничения на продажу крепких спиртных напитков, а в выходные дни торговали водкой на рынке прямо с машин».

Милиция тоже делала на рынке свой план. Наряд из двух сотрудников УВД, усиленный «добровольными дружинниками», составлял протоколы на самых шумных членов «водочного клуба». Тех, кто возражал или сопротивлялся, отводили в дежурную комнату милиции, расположенную прямо на рынке. Эта процедура была такой же заурядно-рутинной, как работа конвейера бийского ликеро-водочного завода.

Но в воскресенье 25 июня система неожиданно дала сбой.

Около 11 утра на рынке появилось семейство Трубниковых из ближайшего совхоза — 38-летний совхозный плотник Николай, его жена Мария и их зять Анатолий Прилепских, выступавший в роли хранителя семейной казны. Он держал в руке сумку, где лежало около трех тысяч рублей, предназначенных для покупки машины или мотоцикла с коляской.

Однако в тот день подходящего транспортного средства на рынке не нашлось. Поэтому они решили выпить. Вместе с двумя случайно встреченными знакомыми Трубниковы и примкнувший к ним Прилепских употребили два литра водки. После чего Мария отправилась в туалет, а ее муж с зятем — к автобусной остановке, громко обсуждая (и осуждая) политику партии и правительства.

Разумеется, они не могли не материться и привлекли к себе внимание милицейского патруля. Милиционеры Зосима и Лейерзон предложили мужчинам пройти в дежурную комнату. Мужчины отказались выполнить законные требования представителей власти. Тогда Лейерзон скрутил Прилепских и увел его, закованного в наручники, прихватив сумку с деньгами. Николай Трубников, обладавший большой физической силой, необходимой в его работе, вступил в единоборство с милиционером Зосимой. Когда милиционер понял, что не одолеет плотника, он достал пистолет и выстрелил в воздух. Трубников побежал, но был настигнут приехавшим на подмогу патрулю милицейским «газиком». Беглеца немного побили и запихнули в машину.

Толпа эмоционально поддержала действия женщины и помогла ей забраться на крышу патрульной машины, откуда Трубникова обратилась с речью к собравшимся.

Согласно донесению агента в штатском, стоявшего в толпе, Трубникова объявила, что милиция их ограбила, отняв честно заработанные 30 тысяч рублей. Это было серьезное повышение ставок: в сумке-то у зятя было всего около трех. Информация произвела на слушателей сильное впечатление. Толпа начала раскачивать машину. Николай Трубников сумел выбраться из нее, воспользовавшись замешательством милиции, и побежал по рынку с окровавленным лицом, криками оповещая общественность о «ментовском беспределе».

Разрушительная энергия коллективной обиды

Владимир Козлов, реконструировавший подробности нескольких «антисоветских бунтов» 1961 года, описывает в своей книге типичную структуру беспорядков: частный конфликт → вмешательство милиции → слух о несправедливости или убийстве → толпа взрывается антимилицейскими эмоциями и атакует символы власти.

Повод почти всегда был ничтожен: задержание пьяного, несчастный случай, драка в общежитии или на танцах. Но исторический контекст, обрамляющий событие, куда значительнее: возвращение людей с лагерным опытом, неприкаянные инвалиды-фронтовики, рост уличного насилия и ослабление страха перед властью после «развенчания культа личности».

В роли катализатора бунта обычно выступали обиженные властью люди с фронтовым или лагерным прошлым. В Бийске они тоже нашлись. Согласно материалам уголовного дела, скандал Трубниковых с милицией перерос в погром благодаря нескольким завсегдатаям рынка, инвалидам войны, которые подогрели толпу призывами «к справедливости» — бить, убивать, резать «этих гадов».

Известно, как сильна в народе ненависть к «этим гадам» — нужно только уметь правильно канализировать разрушительную энергию коллективной обиды. Инвалиды с бийского рынка были мастерами социальной манипуляции. Сами они по причине отсутствия некоторых конечностей прямого участия в насилии не принимали, но давали ценные указания, как правильно перевернуть милицейскую машину и как перерезать шланги пожарным, приехавшим на разгон толпы. 

Интересно, что, пока толпа громила дежурную комнату и топтала ногами милиционеров, всё это время агенты КГБ фиксировали действия людей на фотопленку. Снимки были предъявлены на суде, а после надолго засекречены.

Несмотря на воскресный день, власть не дремала. На базарную площадь довольно скоро приехал председатель горисполкома Гаркавый. Следуя местной традиции, он пытался сказать речь, забравшись на перевернутую машину. Но его освистали и прогнали с «трибуны». Народ хотел не слов, а «справедливости». То есть насилия. По воспоминаниям старожилов, никаких требований к власти не выдвигалось.

Подошел — принял участие, отошел — выпил. 

Например, шофер Михаил Панькин «просто так» ввинтился в толпу вокруг перевернутой машины и на двадцать минут стал лидером протеста. Он обратился к заблокированному в машине милиционеру Зосиме: «Выходи и отдай свою душу народу!» А потом сам полез внутрь, чтобы отнять у милиционера пистолет. Раздалось два выстрела — уже на поражение. Панькин получил пулю в ногу, стоявший рядом с машиной человек был смертельно ранен.

Зосиму вытащили наружу и постарались затоптать до смерти. Но его спасло появление солдат, разогнавших толпу автоматными очередями в воздух.

Так закончился один из самых бессмысленных русских бунтов XX века. 

«Хулиганизация» улицы

Всего через месяц после Бийска массовые беспорядки начались в Александрове (Владимирская область). Повод для вспышки был очень похожий — задержание милицией пьяных солдат-срочников. Но развивался александровский сюжет гораздо более драматично. Толпа из 500 человек сначала захватила отделение милиции и сожгла паспортный стол, а затем направилась к городской тюрьме, чтобы «освободить арестантов». Это был настоящий штурм, не менее яростный, чем взятие Рейхстага. И кстати, среди погромщиков были участники Берлинской операции 1945 года.

Бой продолжался около часа. 22 охранника отстреливались, и нападавшие потеряли четырех человек убитыми. Но не разбежались. Вместо этого разлили по пустым бутылкам бензин, забросали окна тюрьмы коктейлями Молотова и пытались таранить ворота подожженными машинами и мотоциклом.

Никаких политических требований штурмующие опять же не выдвигали. Главным мотивом погрома была ненависть к милиции и сочувствие ее жертвам.

Неожиданную роль в александровских событиях сыграл кинематограф. Неподалеку от места уличных боев зрители выходили с последнего киносеанса, где показывали что-то героическое про борьбу с фашистами. Искусство советской пропаганды вызывать в людях «ярость благородную» заслуживает высокой оценки. Но в тот вечер в Александрове ярость обратилась против самой советской власти.

Автор книги Protest, Reform and Repression in Khrushchev’s Soviet Union Роберт Хорнсби пишет, что при Хрущеве советский режим сознательно расширял пространство допустимого социального поведения.

Разные слои общества по-разному теряли былой воспитанный Сталиным страх. Интеллигенция откликнулась на призыв мечтать о коммунизме. Появились эстрадные поэты, фантастика Стругацких, фильмы Хуциева и авторская песня.

Совсем другая картинка была у глубинного народа, живущего на дне советской жизни. Там свобода выражалась прежде всего в насилии. Происходила «хулиганизация улицы». Народ точно знал, что при Сталине цены снижали, а при нынешней власти — наоборот. Летом 1962 года против повышения цен восстали заводы в Новочеркасске. Там события развивались по более организованному революционному сценарию. Пьяных ораторов тоже хватало, но находились люди, способные выразить на бумаге эмоции восставших.

«Какие же вы лгуны и лицемеры и власти жаждущие псы, народа угнетатели. К чему стремитесь вы? Сталин и сторонники его последовательно к коммунизму шли и всех вели, при этом не смотрели на проделки капитала и не указывали пальцем так, как вы, лгуны», — говорилось в листовке, написанной электромонтером Жаровым с восставшего завода. Жарову не так повезло, как польскому электрику Валенсе. В августе 1962-го его приговорили к 13 годам за антисоветскую агитацию. 

От Хрущева — назад к Сталину

Исчезновение страха испытал на себе и главный адресат новочеркасской листовки. В октябре 1964-го, после серии бунтов по всей стране, после едва не случившейся ядерной войны с Америкой и развала сельского хозяйства, товарищи по работе решили проводить Никиту Сергеевича на заслуженный отдых. Пока не наломал еще больших дров. Сергей Хрущев в своей книге «Пенсионер союзного значения» цитирует слова отца, якобы сказанные им в телефонном разговора с Микояном 13 октября 1964 года, после заседания Политбюро, где Никиту Хрущева попросили на выход. 

«Разве кому-нибудь могло пригрезиться, что мы можем сказать Сталину, что он нас не устраивает, и предложить ему уйти в отставку? От нас бы мокрого места не осталось. Теперь всё иначе. Исчез страх, и разговор идет на равных. В этом моя заслуга. А я бороться не буду», — приводит Сергей Никитич слова отца и объясняет, что сказано это было специально для тех, кто прослушивал свергнутого генсека. 

Со сталинской практикой профилактического террора Хрущев действительно покончил. Однако в его правление суды выносили устрашающие приговоры, вплоть до «высшей меры» за организацию массовых беспорядков и посягательство на советскую власть.

«По размаху политических репрессий против инакомыслящих хрущевский режим стоит неимоверно ближе к Сталину, чем брежневский», считает Владимир Козлов. По мнению историка, именно соединение жестких репрессий с романтическими обещаниями скорого коммунизма сделало образ Хрущева в массовом сознании раздражающе противоречивым. 

«В 1961 году власти еще продолжали свои пропагандистские эксперименты. При этом подготовка и проведение процессов шли фактически по старым идеологическим и политическим рецептам, судебные приговоры по таким делам о массовых беспорядках во многом предопределялись в высоких партийных кабинетах, а совсем не в залах суда. Власть каждый раз демонстрировала, что она может быть угрожающе опасной и жестокой, но совсем не справедливой», — пишет Козлов в книге «Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе». 

Народ ответил портретами Сталина на лобовых стеклах грузовиков. Они, кстати, пережили Хрущева и пропали только в перестройку. А тогда, в начале шестидесятых, поднялась первая волна ностальгии по ушедшим временам, когда «в стране был порядок». Примерно в то же время Мао Цзэдун назвал Хрущева «ревизионистом», обвинив его в измене сталинскому курсу. Чуткие к колебаниям международной атмосферы товарищи из ЦК поняли, что приходит время самим использовать образ Сталина в качестве идеологического оружия. Разумеется, после отставки Хрущева. Иначе этого бы не понял народ, продолжавший выходить с портретами Сталина на демонстрации даже после 1961 года, когда тело генералиссимуса вынесли из мавзолея, а города СССР перестали носить его имя.

Для провинциальных чиновников того времени сталинские портреты на вверенной территории означали минус в партийную карму и стоп-сигнал в послужном списке. 

7 ноября 1963 года администрация Сумгаита (Азербайджан) приказала милиции отбирать у трудящихся изображения отца народов. Народу это не понравилось. Вспыхнул короткий бунт, во время которого подвергся «осквернению» (закидан камнями) портрет Хрущева. Партийное начальство согнали с трибуны и побили. Протестующие разломали «объекты наглядной агитации» и собирались приняться за горком, но прибывшие войска выстрелами разогнали толпу.

Народные бунты обычно продолжались недолго (рекорд у Новочеркасска — три дня), но членам Политбюро всё меньше нравилась идея использовать армию для решения внутренних конфликтов.

«У недовольных, которые, как показали события в Сумгаите, готовы были воззвать к тени Сталина, фактически перехватили инициативу, выпустив покойного диктатора на экраны кинотеатров и телевизоров, на страницы книг и газет, сделав его, слегка отмытого, частью официальной системы ценностей», — замечает Владимир Козлов.

Анекдотизация вождя как профилактика протестов

Спокойная застойная жизнь в СССР продолжалась почти 15 лет, вплоть до вторжения в Афганистан «ограниченного контингента». Внутри страны стрелять в народ властям почти не приходилось. Наоборот, удавалось более-менее сносно кормить население благодаря экспорту углеводородов, очень вовремя разведанных в Западной Сибири в 1960-х.

Суть нового общественного договора, негласно заключенного при Брежневе, выражалась фразой «лишь бы не было войны». Все смеялись над дикцией Леонида Ильича, пытавшегося выговорить «мирное сосуществование». О маразме «бровеносца в потемках» повсюду рассказывали анекдоты, за которые уже никому ничего не было.

Но именно «анекдотизация вождя» оказалась удачной формой профилактики протестов. Если при Хрущеве провинциальные мятежники обязательно пытались дозвониться в Москву, то брежневская власть как бы посылала обществу сигнал о том, что выходить на связь с центром бесполезно. Не услышат. «Эй вы там, наверху!» — пела Алла Пугачева, и все понимающе усмехались, представляя глуховатых и придурковатых геронтократов.

Благодаря этой хитрости системе удалось продержаться лишних пару десятилетий. К началу восьмидесятых вдавленный внутрь психики советского человека протест породил феномен массового алкоголизма.

Горбачев попытался это исправить. Его «полусухой закон» стал последней репрессивной мерой советской власти.

Свергали ее уже вполне трезвые люди.