Растерянное поколение

Сорокалетний Ян Трояновский путешествует на кемпере и живет на гонорары свадебного фотографа. Возлюбленную он встретил как раз на одной из свадеб: тридцатилетняя Кира — HR-менеджер и сбежавшая невеста (ее «отношения по привычке» чуть не переросли в «брак без любви»). Со своей IT-компанией героиня скоро порвет по тем же причинам: невмоготу жить фальшивую жизнь. 

Они едут к морю — в свободу, в другую реальность, где будет не так удушливо. Книга вполне могла строиться вокруг их меланхоличного романтического путешествия. Но прежняя жизнь не собирается легко отпускать героев. Кира узнает о беременности от несбывшегося мужа, и пара вроде бы решается на аборт. Но круги бюрократического ада и прочие препоны от государства «традиционных ценностей» могут переубедить и более устойчивых людей. 

Читателю начинает казаться, что роман об этом, но сюжет опять резко меняет направление. Прием-метафора, вполне соответствующий времени тотальной неопределенности: дробный сюжет маскирует бессюжетную прозу. То, как герои говорят друг с другом и с собой, важнее действий. Хотя все их перемещения тоже метафоричны.

Ян и Кира мечутся по стране, но толку от этого — примерно ноль. Напоминает мельтешение комаров, которые влетели в машину и безуспешно разыскивают щель приоткрытого окна (автор не раз фокусирует на них внимание). Растерянность героев — главное ощущение романа. Во «В дороге» Керуака много надежды, свободы и разочарования. У Мамаева-Найлза первая раздавлена в прошлом за кадром, вторая — почти иллюзия, зато разочарования хоть отбавляй.

Роман не назовешь реалистическим, но диалоги даже гиперреалистичны.

Те, кто ценит такие слепки жизни в искусстве, вероятно, полюбят книгу. 

А вот любители экономных текстов, где нет лишних слов, наверняка сочтут многое избыточным. Поток бытовой и сбивчивой, полной отступлений речи, мысли тут вязнут и обрываются на полуслове. Не так просто выудить из всего этого мировоззрения героев (хотя и сами они едва ли хорошо себя понимают).

Впрочем, такие диалоги точно отражают депрессивную кашу в голове. Забыть о причине Мамаев-Найлз не дает. Война просачивается в текст — то армейскими машинами на трассе, то попутчиком-ветераном, а кафе «Вкусно и точка» ощущается как неупокоенное привидение безвременно ушедшего существа.

Ян всегда нацелен в будущее. В юности он ставил себе цели, вроде успешной карьеры или «найти жену», и достигал их, но удовлетворен, похоже, не был. Теперь к мечтам Ян относится настороженно — чреваты разочарованиями. К чему он стремится, не вполне ясно, но и остановиться не может. Движение заглушает больной вопрос: «Зачем?» 

Герои пьют «черный кофе из “Твин Пикса”». Описания бензоколонок перекликаются с искусством США, любящим этот тип локаций. 

«Знаешь, это всё как в американских фильмах, — сказала Кира. — Отель, халаты, вид на ночной город <...> Знаешь, что они еще делают в фильмах? — спросила она. — Что? — Идут в бар <...> — Ладно, пойдем в бар. — Может, я не хочу идти в бар». 

Попробуй разобраться, где собственные желания и смыслы, а где бессознательно воспринятые извне.

Ян давно отписался от всех СМИ. Остались рилсы, но смотря их, он испытывает «то же, из-за чего перестал следить за новостями». Кира резко реагирует на попытки рассказать ей о греховности абортов — так же, как и на навязчивые советы матери. «Прочь из моей головы!» — заявляет она священнику, и эти слова звучат как лозунг героини. И Ян, и Кира ощущают давление реальности — от него, может, и силятся сбежать.

Герои часто говорят о смыслах, каждый раз ставя их под сомнение. Общие представления о нормальной жизни и браке подвели Киру. Компания, в которой она работала, тоже не соответствует ее установкам. Но, пожалуй, лучшей метафорой засилья фейков оказывается йошкар-олинская Набережная Брюгге, которую созерцает Ян. Экс-глава Марий Эл Маркелов возвел здесь пряничные здания в разных староевропейских стилях — «Псевдодворцы, псевдохрамы, псевдодома». Царство симулякров:

Поколение героев книги формировалось под перекрестным влиянием позднесоветской и американской культур. Для обеих была важна идея «найти свое предназначение». В пространстве с авторитарной традицией ее легко было воспринять как обязательство. В 2022-м такие, как Кира и Ян, обнаружили, что формировались для жизни в совсем другой России, где возможно долгосрочное планирование и поступательное развитие. 

Смысл для них — привычная опора (Кира ищет прежде всего устойчивость) и необходимый элемент навигации (Ян ищет направление). Но концептуальное поле провалилось в кризис. Многое для этого сделала российская власть, которая жонглирует умышленно мутными идеями, используя их как многофункциональное оружие против общества. 

Тут же — подъем популизма по всему миру, разгул теорий заговоров, наконец, сосуществование в одной ленте множества несовместимых концептов, которые порой больше похожи на часть бизнес-стратегии, чем на убеждения. Возникает ощущение, что пространство смыслов захвачено циниками и фанатиками.

Давление создает и распространенная в русскоязычной среде авторитарная подача информации (в духе, если ты не с нами, то ты неправильный). Война ее только усугубила. 

В романе часто звучат рассуждения о том, что никого не нужно судить. Есть и такая реплика: «Всё, что ни делаем, всё не так. Вечно мы не такие. Неправильно думаем. Неправильно что-то делаем. Все правильные, а мы нет». 

Нередко воспитание и социализация порождают авторитарный внутренний голос, примеряющий человека к каждой системе ценностей и осуждающий за несоответствие. В результате давящим оказывается любой концепт. Разгул метаиронии в русскоязычном сегменте сети выглядит реакцией на всё это. Но такая антикризисная адаптация присуща более младшему поколению, чем Ян и Кира.

На протяжении всего романа герои ищут выход из кризиса и в финале, пожалуй, его находят. При этом «Только дальний свет фар» старательно избегает довлеющего над читателем смысла. С одной стороны, это последовательно и многими ценится. С другой — те, кто любит спорить с авторскими идеями и мысленно развивать их, вполне вероятно, ощутят в романе концептуальную невнятность. 

Хорош «Только дальний свет фар» другим. Он тонко отражает психологическое состояние молодых людей, по которым «новая нормальность» проехала катком. Причем делает это как бы «изнутри». Книг о психологии военного времени в РФ будет еще много, но показать ее так, как Мамаев-Найлз, — по горячим следам и с не отлежавшимися чувствами, — можно только сейчас.