Война от бессмыслия и апокалипсис как идеологическая цель

— В вашей книге есть мысль, что война в Украине во многом произошла потому, что наше общество в 1990-е не приняло «решение о себе». Что вы имеете в виду?

— «Решение о себе» — одно из ключевых понятий книги. Уникальность перемен, с которыми столкнулся советский человек после 1991 года, в том, что они отменили прежний жизненный опыт. Ни у кого не было опыта выхода из тоталитарного состояния. Каждый оказался в ситуации «голого бытия», как в пьесах Беккета. «Кто я теперь в этом мире? Чего я хочу? Приемлемы ли новые правила игры?» — это нехитрый набор вопросов, который у каждого промелькнул хотя бы на мгновение.

Ответы на них и внутренняя трансформация — то есть осознанное изменение, а не под влиянием обстоятельств, — это я и называю решением о себе. Процесс длительный и мучительный. Можно, конечно, ничего не решать, но тогда вы рискуете оказаться в небытии и жить в чуждом мире. Если большинство граждан живут без решения о себе, то и страна целиком оказывается в небытии — то ли на том свете, то ли на этом. Так случилось с Россией.

Большинство людей сознательно решили остаться в прошлом: власть, сначала ельцинская, а затем, конечно, и путинская, поощряла эту ностальгию, усыпляя остатки разума с помощью развлечения. Когда страна длительное время существует в заморозке, возникает желание и остальной мир привести в соответствие с личной проекцией. Так начинаются войны нового типа: война от бессмыслия собственного существования, от отсутствия решения о себе.

— Вы пишете, что путинизм — это, по сути, идеологическая каша, прикрывающая «ничто». На ваш взгляд, это стечение обстоятельств или выбор власти?

— Ценностное и смысловое ничто сопровождает всю эпоху Путина — и оно по-своему интересная вещь. Это одна из тем антивоенного сборника «Перед лицом катастрофы» (2023) под редакцией философа Николая Плотникова. У чекистов, которые начинали карьеру в 1970-х и которые потом пришли к власти, — у них тоже травма, представьте себе. Стремительный упадок веры в советскую власть они наблюдали в начале своей карьеры.

Они боролись с диссидентами, но с общей апатией ничего поделать не могли. Ее причиной был разрыв между идеологией и реальностью: телевизор и радио привычно щебетали, что план перевыполнен, и мы приближаемся к коммунизму, а страна, стоявшая в очередях, давно знала цену их плану. Путин учел это, когда пришел к власти. Он решил окутать туманом, сделать невнятным вообще любое идеологическое высказывание. Не формулировать по возможности никаких целей и ценностей, кроме совсем уж абстрактного патриотизма и величия России.

Ее нужно разгадывать как ребус. И в этом мерцании смысла открывается широкое поле возможностей.

— А раз она есть, то что это за идеология, если не секрет?

— Один из нынешних идеологов Александр Дугин формулирует программу примерно так: давайте сгорим в мировом пожаре, но унесем в могилу с собой половину человечества.

Это напоминает лозунг большевиков «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». Только теперь с отрицательным знаком: не хотите жить по-нашему — так никакой жизни вам не будет. Хороша программа партии, правда?.. Но зато здесь и простор для воображения, и ощущение гибельного восторга, и возможность заглянуть за край бытия. Это завораживает, особенно когда никакой веры в будущее не осталось. И заодно освобождает от рутины жизни — как говорится, «ебись оно все...».

Цель нынешней идеологии — апокалипсис. Одновременно это может оказаться всего лишь вашей интерпретацией — потому что пресс-секретарь Песков наутро объяснит, что это было «частное мнение». И поди догадайся, они на самом деле хотят уничтожить мир или прикалываются, троллят? В этом мерцании смысла есть своя выгода — никогда не понятно, чего хотят в Кремле на самом деле. Ускользающий месседж как рекламный слоган. Купишь, не купишь — неважно. Важно, что ты эмоционально вовлечен. Такая подмигивающая идеология гораздо эффективнее, чем какие-то там обещания решить квартирный вопрос к 2000 году. И она ни к чему не обязывает, не содержит конкретики — но всё время держит в напряжении.

Невозможно идти вперед без рефлексии о прошлом

— Вы много пишете о том, что российская культура за 30 лет не выработала противоядий от тоталитаризма. На ваш взгляд, что этому помешало?

— Легко сказать задним числом — «это и то привело к катастрофе». В 1990-х, во-первых, литературу вытеснил поток масскульта, а во-вторых, нужно было хвататься за все, что под рукой, чтобы выжить. Уйти в жанр, найти небольшую скважину и оттуда качать нефть: фэнтези, утопия, исторический детектив, попаданство. В этом не было сознательного зла — в этом была жажда, страсть. Потому что впереди открывался новый мир, который, перефразируя Евтушенко, — не журнал. Рефлексия перестала быть нужна. «Русская литература впервые без вечных вопросов, и оставьте ее в покое!» — так радостно провозглашали издатели. Казалось, что тоталитарные травмы сами собой рассосутся. Только к 2012–2014 годам стало ясно, что невозможно идти вперед, не проговорив насилие, которое по-прежнему определяет жизнь в России. Этим почти никто не занимался.

Сегодня можно сожалеть о том, что с 1990-х до 2022-го не появилось антивоенной прозы. Этот блок в русской литературе вообще отсутствовал со времен толстовского «Одумайтесь!» (1904), где война названа «самым гадким делом». Никто не проклял войну как таковую, как это было на Западе. Наоборот, войны прошлого служили в постсоветской культуре орнаментом для приключения и, в конечном счете, для восхищения. Путинское кино и медиа это всячески поощряли. Один Владимир Маканин в «Асане» заикнулся о бессмыслице и подлости войны — но как на него набросились!

Это даром не проходит. Где рефлексия по этому поводу в 1990-е, 2000-е? Конечно, не было сказано всей правды о Второй мировой. В лейтенантской прозе, которая описывала войну наиболее честно, никто, тем не менее, не описал ужасающую цену победы — штабеля трупов, своих, а не чужих. Кроме автора, которого я все время цитирую, — Николая Никулина. Но это не литература, а всего лишь мемуары.

Еще Виктор Астафьев, конечно. Возможно, еще несколько имен. Но в целом, когда сегодня перечитываешь эту прозу, возникает ощущение: именно оттого, что всей ужасающей правды о войне не было сказано, возник жуткий лозунг «Можем повторить!».

Нынешняя практика видеофиксации смертей чудовищным образом возвращает ту самую «окопную правду», о которой мы уже никогда не прочтем в книгах.

Литература и кино абсурда и русский мат облегчают жизнь

— Какие тексты и авторы лично вам помогли осмыслить войну, путинизм, положение эмигранта?

— Эмигрантская жизнь нелегка, сейчас не до чтения книг, честно говоря. Но книги помогают иным образом. Когда у вас уже есть литературный аналог, как бы дубль явления — например, бюрократии, — вам легче это все переварить. Кафка, экзистенциалисты или Михаэль Ханеке, Алекс ван Вармердам, Аки Каурисмяки.

Пригодились литература и кино абсурда, это сильно облегчает жизнь. Беккет и Хармс, как базовая рамка, держат на плаву. «Я работал всю жизнь — похоже, коту под хвост», — повторяю эту фразу БГ последние три года, и она мне тоже не дает сойти с ума. Благодаря культурным аналогиям ты, падая в пропасть, меланхолически можешь оценить скорость, глубину или даже эстетику падения.

Очень еще помогает русский мат. Какое количество негативной энергии выходит благодаря ему. Ты один мне защита и опора — о, русский мат! Потому что словами приличными подчас невозможно ни описать, ни выразить состояние российской эмиграции или оппозиционной политики.

Интересно наблюдать, как эмигранты меняются под воздействием критических обстоятельств. Наружу лезут все комплексы, подавленные прежде желания приобретают монструозные очертания. Иные, напротив, практично «крутятся как могут» — превращают катастрофу в бизнес, в интеллектуальное шоу. Восхищает это умение, как писал Хармс, поставить себя на прочную ногу. Недавно зашел на сайт русскоязычного клуба в европейской стране: туры на спектакли Серебренникова, тюльпаны, гастро-пати — и никакой войны! Люди, как когда-то в Москве, наслаждаются жизнью (но это я, конечно, от зависти).

Тонны бесполезных разговоров — но они же и единственная терапия. Одновременно какие-то жемчужины доброты, нежданные глубины человеческой проницательности, какие-то дары взаимопомощи от старых и новых знакомых. Откровение. Но прежние кумиры меня не разочаровали: я как восхищался Владимиром Сорокиным, Дмитрием Быковым, Александром Морозовым, Ксенией Лариной, Сергеем Медведевым, — так и восхищаюсь поныне. Человек во всей красе и ничтожности — вот какие картины завораживают в эмиграции. Это уже не книжный опыт, к счастью — это другое.

— В вашей книге, помимо социокультурного измерения, есть и очень важное личное. Какие советы вы даете самому себе, чтобы психологически выдержать всё то, что происходит в России, Украине и мире?

— Да, я пытался соединить несоединимое — эмоциональную реакцию на войну и рациональный анализ. Естественно, эмоции пострадали первыми — спустя полгода они почти все устарели. Человек привыкает к экспоненте ужасного. «Как такое возможно?!» — никто уже не восклицает. Главный итог за эти четыре года — ничего прочного не осталось, всё зыбко, и почва буквально уходит из-под ног. Всё может рухнуть окончательно в любой момент.

Что делать, чтобы спасти психику? Мастерить прочное из того, что в избытке, — из этой самой непрочности. Парадоксальное решение, что называется, от безысходности. Например, говорить себе, что на самом деле это не почва уходит, а я вышел в открытый космос и теперь меня ничего не сдерживает.

Но как опираться на пустоту, на воздух? В любом случае, это опыт, которого в иных обстоятельствах ты бы никогда не испытал. Научись летать, если трудно ходить. И вдруг оказывается, что ты уже привык к этому полету над пропастью, и держит тебя в жизни только эта энергия прыжка в никуда: «Ого, куда теперь долетим?» От усталости уже и страха не осталось — один только азарт — получится или нет? За этим безумием часто открываются новые пространства и возможности. И бытие ты ощущаешь каждую минуту.

Это чистый опыт экзистенциализма, «Тошнота» Сартра в буквальном исполнении. Какие-то книги, читанные в юности, тебя настигают. Не думал, что окажусь внутри этих книг.

Простые и интеллигентные, белые и дураки

— В вашей книге, как и в интервью, иногда сквозит тема трудных отношений интеллигенции с широкими слоями сограждан. Почему они так сложились?

— Разрыв между классами искусственно поощрялся советской властью, а затем, конечно, и путинской. Я пересмотрел много советского кино 1960–80-х — и это сегодня бросается в глаза. В детективах за простоватым, недалеким исполнителем «из простых» стоит, как правило, коварный циник-интеллигент, который дергает за ниточки. Поражает эта связка: шибко умный, красиво выражается — значит, сразу подозрительный тип! Интеллигент всегда — пособник фашиста, врага, шпиона или попросту мерзкий тип. Это пинание интеллигентов в массовой культуре, как и противопоставление их рабочему классу, было в течение всей советской власти.

Казалось бы, абсурд: ведь уже к 1970-м советская власть вырастила собственную, красную интеллигенцию; содержала себе в убыток всю эту миллионную армию людей с высшим образованием, которые не сильно напрягались на работе и имели много свободного времени.

— При этом вы не раз сожалели о том, что в 1990-е в России не появилось настоящей социал-демократической партии, которая бы объединила интеллигенцию и рабочий класс.

— В 1990-е и бывшая интеллигенция, и рабочий класс оказались в одинаково бедственном положении и потеряли в социальном статусе. Была возможность — редкий шанс в истории — сломать десятилетиями выстраиваемый забор между ними. Советский рабочий класс к началу 1990-х был весьма квалифицированным, образованным и не менее читающим.

Есть стенограмма беседы Сахарова с рабочими завода «Уралмаш» в 1989 году. Прочтите вопросы, которые они задают академику: «Горбачев, по-вашему, левее или правее центра?» Никакого коммуникационного разрыва нет, они говорят на одном языке. На рубеже 1980–1990-х была историческая возможность провозгласить некий «союз рабочих и интеллигенции» (и, конечно, социал-демократия тут подходит лучше всего).

Горбачев пытался создать такую партию в 1994 году. Партия «Яблоко» ближе всех была к социал-демократии, но в реальности была интеллигентской. Этот союз сразу сильно бы изменил электоральный пейзаж и мог бы стать третьей силой, о которой все грезили. Когда Кремль опять начал активно противопоставлять столичным хипстерам рабочих «Уралвагонзавода», этот фокус мог бы и не пройти (между прочим, в Нижнем Тагиле в 1990-х возник чуть ли не первый музей Окуджавы, я писал об этом). Собственно, и сейчас эта идея не потеряла значения.

Илья Яшин недавно заявил о создании партии, но, боюсь, это опять будет партия эмигрантского пузыря. Выйти за пределы этого пузыря — вот сверхзадача.

— В вашей книге есть и апология носителей «белого пальто». Мне в риторике тех, кого так называют, часто видится попытка навязать всем «единственно правильную» реакцию на войну и путинизм. Что можно сделать, чтобы призывы к покаянию и сопротивлению не звучали тоталитарно и как совместить их с идеей свободы совести?

— Апология белых пальто — это инстинкт публициста: найти слова защиты для тех, кто всеми ненавидим. Белые пальто можно сравнить с идеалом. Недостижим — но должен быть. Белые пальто должны быть в любом обществе — иначе все будут только серые. Конечно, они раздражают. Чтобы произносить анафему с подиума, нужно иметь некоторый запас эгоизма, себялюбия, как без этого. Но когда кроме наглости есть интеллект — с этим уже можно работать.

Проблема в том, что, как было в песне, «один дурак, другой твой враг». Человек «наших взглядов» может высказывать здравые идеи, но делает он это часто с таким уничижительным презрением к остальным и с таких высот собственного величия, что только диву даешься — как он добровольно лишает себя последних союзников. Вы упомянули свободу совести. Забытое слово, хочется сказать — из сахаровского словаря! В диссидентских кругах, однако, в комплекте с ней шел «диалог», готовность разговаривать с каждым, кто заинтересован, — а это предполагает открытость и даже незащищенность.

Сегодня снобизм занимает примерно половину чемодана уехавших ЛОМов (лидеров общественного мнения. — Прим. авт.): они продолжают таскать его с собой пятый год подряд. О каком диалоге в духе Рикёра, о какой коммуникации в духе недавно ушедшего от нас Хабермаса можно говорить? Нет даже политического инстинкта самосохранения, который требует объединяться. Но этот с треском проигравший снобизм опять впереди мозгов. Ок, думаешь ты; люди ничему не научились. С другой стороны, дураки и вовсе никаких идей не высказывают — только бесконечно пережевывают сказанное. Лучше уж снобы — они хоть что-то производят. Послушаем их — сохраняя дистанцию.

Гуманизм в кольце ОМОНа и война как традиционная ценность

— Вы много писали об этике. При этом для многих этика — нечто слабо связанное с реальностью, своего рода предрассудок, мешающий жить по уму. Спрошу от лица такого человека. В чем смысл этики? Зачем нам ее выращивать и пересобирать?

— «Нельзя же все время думать о плохом! — говорят люди. — Давайте о чем-то хорошем!» Этика — это все время думать о плохом, если хотите. Но когда трещит мир и нужно опять принимать решение о себе, этика может стать единственным помощником. У вас есть один способ привести встревоженную психику к равновесию — ответить себе на вопрос: «Ради чего всё это терпеть?» Рационального ответа вы, конечно, не найдете, и вам остается только хвататься за универсалии. Когда это табло «добро-зло» мигает перед глазами, вы понимаете, как писала Ахматова, «что ныне лежит на весах и что совершается ныне». Это помогает определиться с приоритетами и отказаться от неважного сейчас.

При этом этика — не чугунная чушка. Она не дана нам готовой. Она всё время меняется, уточняет себя. Вы сами ее меняете вопросом: «Правильно ли я живу?» Спрашивать себя постоянно — так тоже можно сойти с ума. Но иногда и полезно немного сойти с ума — как сказал Дмитрий Быков. Лучше находиться в тревожном состоянии духа, чем жить по инерции. Вот есть люди, которые откровенно желают вам зла. Но даже от их ярости есть польза: они тревожат вашу совесть — и это правильно, и это самое полезное для совести. Пусть лучше так.

— В лекции «Этика и спасение от пропаганды» (2016) вы, в том числе, говорили о кризисе гуманистических ценностей. С 2016-го ситуация усугубилась везде. На ваш взгляд, каковы основные причины этого кризиса и нуждается ли гуманизм в пересборке?

— Говорить о гуманизме сегодня — на фоне ежедневного конвейера смерти — нелепо. Конечно, до войны этот абстрактный гуманизм (как принято было снисходительно говорить в советское время) был связан с идеей будущего. С представлением о том, что человек со временем способен становиться лучше — со скрипом, медленно, но все же его природа постепенно улучшается с помощью просвещения, воспитания, образования. Это была вполне работающая идея в начале XXI века в рамках обустроенного города, такого, как Москва, например, где высокие зарплаты, комфорт, стабильность. И вот возникает мода на гуманность. Причем, по мере ужесточения власти гуманность становится еще и этическим вызовом ей. Конечно, этот гуманизм, окруженный цепями ОМОНа, был самообманом; хотя многие люди — я помню это хорошо — искренне хотели стать лучше.

Но и в свободном мире идея гуманизма уже не вдохновляет — как и прогресс. Будущее перестало быть фетишем, вы заметили? В течение всего ХХ века, который пережил две мировые войны, никогда не исчезала вера в будущее. После 1991-го 20 лет прошли на подъеме. Пик веры в прогресс совпал с крахом тоталитарных систем. Будущее наступало почти ежедневно.

Тоталитарный режим, развязывая войну, хочет, в том числе, показать этим прогрессистам, что «человек не меняется». Что зверское всегда в нем — основной инстинкт. Война в их представлении и есть возвращение к «традиционным ценностям». Поле боя — место, где человек бросает вызов смерти, проверяет себя — раб он или господин. Но технический прогресс сыграл злую шутку с этими ценителями Гегеля. Смерть в нынешней войне является чаще всего в обличье машины, дрона, который уничтожает большинство атакующих еще до прямой схватки с противником. Kill zone простирается теперь все дальше и дальше в тыл. Смерть технична, бесстрастна и лишена какого бы то ни было ореола.

Так технический прогресс напоминает парадоксальным образом: прежние модели войны не работают даже для утверждения собственного эго. Новый гуманизм, как альтернатива, конечно, маячит где-то впереди, в трудно представимом будущем. Но теперь это будет не абстрактный гуманизм, а, скорее, в духе немецкого философа Ханса Йонаса («Принцип ответственности»). Он писал еще в 1979 году, что главная задача человечества в ядерную эпоху — «не желать лучшего, а постараться не допустить худшего». Скромный, одним словом, будет гуманизм. Но, возможно, более реалистичный.