«Дело жизни превратится в папочку с надписью “Дело”»
Что потерял российский бизнес из-за войны и готов ли он к расколу элит — объясняет экономист Владислав Иноземцев
На предполагаемой продаже подсанкционных активов ЛУКойла владельцы компании могут потерять половину состояния. Олег Дерипаска хочет закрыть заводы в Пикалеве, потому что из-за санкций они стали нерентабельны. Герман Греф рассказывает, как буквально все в стране ждут окончания войны. Игорь Сечин стонет, что ему не на что ремонтировать НПЗ, разбитые украинскими дронами. Сергей Собянин объясняет, как вредны военные рельсы для экономики. Имя таким страдальцам легион, но никто из них даже поодиночке не выступил против войны, не говоря уж о том, чтобы все эти богатые и могущественные люди как-то объединились. Почему? Они еще недостаточно потеряли или боятся Путина больше, чем разорения? Объясняет экономист, доктор наук Владислав Иноземцев.
— Миллиардеры, крупный бизнес, те, кого у нас называют олигархами, много потеряли из-за войны. Как бы вы оценили их потери?
— Вопрос неочевидный: как говорится, «кто-то теряет, кто-то находит». Если судить по той статистике, которую ведет «Форбс», ничего страшного не происходит. Да, были колоссальные потери в начале войны, особенно в первые ее недели. По итогам 2022 года суммарные потери российских миллиардеров составили около 15% их состояний — почти 94 миллиарда долларов.
В те месяцы процессы шли в разных направлениях. Ресурсы государства резко выросли из-за огромной экспортной выручки, обеспечивавшей бюджету большие дополнительные доходы. Но богатые россияне, чье состояние зависело от оценки их компаний и имущества, остались в минусе из-за биржевой паники, роста курса доллара и так далее. В 2022 году число россиян в списке миллиардеров «Форбса» упало на 29 человек. Было 117 человек — осталось «всего» 88.
Но потом ситуация стала исправляться, и количество миллиардеров начало расти с 110 в 2023 году до рекордных 155 человек в 2026-м, по данным «Форбс». То есть за время войны число россиян-миллиардеров выросло на треть.
— Рублевых?
— Нет, долларовых, конечно. При этом надо иметь в виду, что и тогда, и сейчас среди входящих в этот список человек 15–20 — люди формально с российским паспортом, но и со вторым гражданством и долгое время не живущие в России. «Форбс» продолжает считать их как российских миллиардеров.
— А если смотреть на тех, у кого бизнес именно в России? Мы же постоянно слышим их жалобы. Вот, например, Олег Дерипаска пригрозил закрыть заводы в Пикалеве, потому что они нерентабельны, он не может их больше содержать.
— Дерипаска жалуется всегда.
— Алексей Мордашов жаловался, как плохо его металлургическому заводу в Череповце, Владимир Лисин высказывался о санкциях… А ЛУКойл и «Роснефть»? А разбитые НПЗ? А остальное всё?
— ЛУКойл — это наиболее серьезно пострадавшая компания, это отдельная большая тема, которая служит примером того, как санкции используются в сугубо коммерческих целях. Когда он попал под санкции, его зарубежные активы были фактически иммобилизованы, и государства, на территории которых они находятся, стали пытаться их продать. Американцы абсолютно незаконно, на мой взгляд, получили возможность — именно возможность, а не право в строгом смысле слова — определять, кому их можно продавать. В результате скорее всего кончится тем, что их продадут друзьям Дональда Трампа за полцены. Это вопиющий случай, но это — особая тема.
Возвращаясь к олигархам, добавлю: всё, что было сказано выше, относится скорее всего к их российским активам. То, что эти люди имели за рубежом, как правило, арестовано, передано в разного рода трасты, и я не знаю, включается ли это в расчеты.
— Могут ли выросшие состояния внутри России компенсировать потери зарубежных активов?
— Думаю, что могут, причем почти у всех, кроме, наверное, владельцев «Альфа-групп», потому что у них самые большие зарубежные активы: через Letter One они владеют нефтяными компаниями в Северном море, торговыми сетями в Испании и Великобритании, сотовыми операторами в нескольких странах. Сейчас весь этот бизнес продолжается, но из-за санкций они не могут воспользоваться доходами от него. В остальном, я думаю, потери за границей в целом компенсированы стоимостью активов в России.
Надо понимать, что бизнесы в России продолжают приносить прибыль. Предприниматели снижали издержки, оптимизировали производственную стратегию, и в общем-то прибыли корпоративного сектора с 2022 года и до 2025-го были рекордными:
в среднем по 27 триллионов рублей в 2024–2025 годах. Так что говорить о том, что бизнес еле выживал, я бы не стал.
— А почему тогда они ноют?
— Ну, в целом-то понятно, почему. Большой бизнес в России всегда был если не монополией, то близкой к монополии структурой. Он всегда был серьезно ориентирован на экспорт. И угольная промышленность, и металлургия, и нефтянка, и компании типа «Новатэка», для них всех внутренний рынок был слишком узок. Я уж не говорю о минеральных удобрениях, химии и прочем. Экспортные потоки давали наибольшую часть доходов. Порой направляя на экспорт четверть продукции, а остальное продавая в стране, российские компании с этой четверти получали гораздо больше, чем со всего, что реализовывали на родине.
Когда из-за санкций начались проблемы с экспортом, когда усложнилась логистика и выросли издержки, текущая прибыльность этих компаний действительно снизилась. А они привыкли к тому, что у них устойчивый денежный поток и высокая прибыль по итогам каждого года. И так не только у экспортеров, многие компании работают близко к нулю или даже в убыток, как, например, в строительстве. А какое было время у строителей в 2023–2024 годах, пока не прикрыли льготную ипотеку.
— Теперь компания «Самолет» просит денег у государства, чтобы не обанкротиться. И как же вы говорите, что не так уж они потеряли?
— Это же не собственники компании «Самолет» просят денег на жизнь, у них-то наверняка есть средства, причем их в спасение компании вряд ли собираются вкладывать. Я думаю, что у российского крупного бизнеса проблемы есть, но они не критичны. И предприниматели чувствуют, что сложности нарастают. Экспорт не восстанавливается, затраты серьезно растут, от бизнеса требуют постоянно новых налогов, платежей, да и «социальной ответственности».
— И от атак украинских дронов они теперь должны защищаться сами.
— Это еще одна тема. Они в принципе видят, что ситуация устойчиво ухудшается. Бизнес больше не хочет инвестировать, а большинство крупнейших российских компаний работают не на потребительский рынок, а именно на инвестиционный. Хотя и в сфере услуг достаточно проблем. Например, если говорить о компаниях в сфере телефонии и интернета, мы видим, что правительство подрывает всю эту сферу, ограничивая мобильные услуги и провоцируя рост издержек из-за необходимости хранить гигантские данные из-за безумной слежки и прочего.
Условия хозяйствования в целом ухудшаются. Я не пытаюсь сказать, что всё замечательно. И я допускаю, что в итоге бизнес придет к состоянию, близкому к нулевой рентабельности. Это произойдет не завтра и даже не через год-два, но всё движется именно к этому.
— А сами бизнесмены это понимают?
— Однозначно. Поэтому и ноют. Вдобавок мы видим огромные платежи по кредитам и очень высокие ставки. То есть всё, что говорит Олег Владимирович Дерипаска, абсолютная правда. Вопрос только в том, что эти трудности вряд ли угрожают стандартам его текущего личного потребления. Но он однозначно транслирует месседж: ситуация становится всё хуже. Он всегда говорил, что всё плохо, но всегда при этом богател, да и теперь, бог даст, не разорится.
— Вы признаёте, что ситуация ухудшается. При этом миллиардеров в списке становится больше. Это как?
— Даже если миллиардеры в списке плодятся, это не значит, что всё идеально. Первый номер может потерять десять миллиардов, но при этом в конце списка появятся несколько новых участников, которые превысили заветный рубеж. Миллиардеров в России становится больше, суммарно они становятся богаче, но это не значит, что кто-то из них не беднеет. Например, с начала года российские миллиардеры потеряли около 28,5 миллиарда долларов, а Михаил Прохоров обеднел почти на треть.
— Но в этом году мы можем уже называть тех, кто от войны страдает непосредственно, то есть — от атак украинских ракет и беспилотников. Они же несут прямой ущерб?
— Никто пока серьезно не пострадал, кроме разве что Татьяны Ким.
— А нефтянка?
— Сегодняшняя система платежей из бюджета и по демпферу, и в виде софинансирования «модернизации» заводов такова, что нефтяные компании имеют достаточно для восстановления. Общий ущерб от украинских ударов по НПЗ, включая и сопутствующий, оценивается в 1% ВВП (более 2 триллионов рублей), но только с января по сентябрь нефтяные компании получили по демпферу более 1,6 триллиона. И ведь это, простите, компенсация не убытков, а разницы между российской и мировой ценами на бензин. Но и в России никто его в убыток не производит. Так что не надо убиваться по нашей нефтянке.
— Почему Игорь Сечин объявил, что «Роснефть» больше не может восстанавливать заводы после атак?
— Сечин занимается шантажом. И очень низкопробным. По данным Bloomberg, «Роснефть» сознательно затягивает восстановление пораженных НПЗ, «поскольку новые удары делают ремонт экономически бессмысленным». Сечин летом написал Путину о «беспрецедентном количестве повреждений» НПЗ, предлагая изменить правила биржевых продаж топлива к выгоде нефтяных компаний.
«Роснефть» всегда была в России на особом положении, так что я бы не делал выводов только на основе ее поведения. Есть статистика, ее приводил недавно Сергей Алексашенко, сколько времени НПЗ заводы стоят после ударов: на полные остановки на срок дольше 10 дней приходится всего 10% случаев. В «Роснефти» таких случаев больше всего, просто аномально много с точки зрения общей ситуации.
— За счет чего они тогда живут? Бензин в это время они не продают, на экспорт больше нефти отправлять не могут. Как они выживают?
— Я не уверен, что «Роснефть» сейчас не продает бензин.
— Во время самой острой фазы дефицита бензин действительно чаще всего был именно на АЗС «Роснефти». Но многие и простаивали.
— И экспорт сырой нефти остается на довольно высоких уровнях. То есть ничего страшного не происходит. Реальная доходность от экспорта сырой нефти и от ее переработки внутри страны сбалансирована благодаря демпферным выплатам от государства. «Роснефть» пускает больше нефти на экспорт, а бензина производит меньше, объясняя это тем, что ей возмещают мало денег за удары по заводам. Так что позиция Сечина выделяется среди всех. Остальные нефтяные компании делают всё возможное, чтобы чиниться как можно быстрее. Случай Сечина — аномалия.
— К нефтяным компаниям, которые «не очень-то и пострадали», относится ЛУКойл?
— Я говорю лишь о российском бизнесе нефтяных компаний, и тут я ЛУКойл к ним, конечно, отношу. От ударов он пострадал в той же степени, что и прочие, но куда больше он пострадал от отъема собственности, это его основная головная боль. Андрей Кузяев (бывший член совета директоров ЛУКойла, отвечавший за зарубежные проекты. — Прим. авт.) воплощал концепцию международной экспансии компании, считая, что диверсифицирует бизнес, а выяснилось, что как раз это и было рискованно. Это, кстати, жесточайший пример для российских компаний, насколько можно доверять правовому и честному западному обществу: ни насколько.
В остальном удары по бизнесу, конечно, нанесли огромные потери «Вайлдбериз», меньше — «Озону». Но удары по «Вайлдбериз» — тоже интересный феномен.
Представьте действие амортизатора: вы нажимаете на одну точку, а движение жидкости разводит эту силу по многим направлениям. Когда начиналась вся эта история, украинцы говорили: мы сейчас так разгромим «Вайлдбериз», что обанкротим ВТБ, который их финансирует. Это изначально смешно было слушать, потому что это полный бред.
«Вайлдбериз» — компания-посредник между потребителем и поставщиком. Когда украинцы ее разбомбили и сожгли на треть, она понесла большие убытки, кажется, на 300 миллиардов рублей. Плюс к этому было потеряно почти на 800 миллиардов рублей товаров, принадлежавших поставщикам. Но им никто не стал помогать, в отличие от нефтянки. На нефтянку бюджет потратит в этом году, я думаю, в итоге близко к двум триллионам рублей, а на «Вайлдбериз» он потратил нуль. И больше не собирается.
— То есть заплатили за всё мелкие торговцы, поставщики «Вайлдбериз», а не сама компания?
— Именно так. Я думаю, что они получат в виде компенсации 15–20%, и всё. И экономика ничего этого не заметит, потому что таких предпринимателей сотни тысяч, ущерб в расчете на одного — несколько тысяч долларов. Они будут как-то выживать, экономить, перебиваться, сокращать расходы. Но деваться им некуда, они всё равно будут поставлять продукцию либо «Вайлдбериз», либо «Озону», либо еще кому-то. С «Озоном» ситуация еще легче. То, что прилетело по нему, его самого почти не коснулось, потому что большинство складов у него было в аренде. То есть модели разные. Есть еще удары по военным заводам, но это секретная тема.
Общий же подход — это удары по мелкому бизнесу через «Вайлдбериз», это удар по бюджету через нефтянку, но в целом же ВСУ не удалось создать на экономику воздействия, которое запустило бы какую-то страшную разрушительную волну.
— Но в сфере технологической российский бизнес ведь не мог не пострадать? Иначе почему Герман Греф говорит, что всю страну волнует главный вопрос — завершение военных действий?
— Так говорят многие. Но технологически потери они несут не совсем от войны.
— Хорошо, не от войны, а от санкций.
— Ой ли? Давайте снова посмотрим на убытки компаний. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что ни одна крупная российская компания не понесла серьезных убытков от технологических санкций. Огромное количество фирм занимаются производством лекарств, так им вообще фактически дали бесплатные патенты, лишив иностранцев прав на них. Разве плохо?
— Да, эти должны быть по-настоящему счастливы. Трудно представить, сколько они заработали на одном только контрафактном «Оземпике», формулу которого тупо украли у уходивших из России датчан.
— Дай бог здоровья им и их клиентам. Но очень много и других случаев было такого же рода, начиная от пиратских фильмов в кинотеатрах до пиратского программного обеспечения, за которое ничего не пришлось платить, и так далее, и так далее. Этого было много.
Конечно, масса предприятий, использовавших западные технологии и комплектующие, их потеряли. Но и здесь мы видим очень интересный феномен на примере той же нефтянки: что происходит, когда вам запрещают закупать оборудование? В этом случае вы лоббируете в правительстве возврат к стандартам бензина Евро-2. А это дерьмо производилось на советском оборудовании. И сейчас в нефтепереработке доля импортозамещения зашкаливает за 80%, такого никогда не было.
То есть фактически за счет санкционированного властями снижения качества продукции нефтянка теперь будет предъявлять огромный спрос на низкопробное оборудование, а компании, его производящие, тоже окажутся в шоколаде. Качество упало, но прибыль скорее всего снизилась не сильно.
Я бы сказал так: технологические санкции привели к снижению общего уровня технологического производства, но я не вижу ни одного сектора, который они бы «пустили под откос».
— Есть еще одна группа компаний, у которых пока всё хорошо: те, которые отжали у западных владельцев. Теперь новые владельцы на западном оборудовании по западным технологиям делают российский стиральный порошок, только он не Persil, как раньше, а «Персил». «Сникерсы» тоже как-то переименовали. А туалетная бумага Zewa теперь называется Zemma. Большую букву Z на туалетной бумаге рука не поднялась убрать.
— Слушайте, это же дискредитация Вооруженных Сил, разве нет?
— Да. Но бумагу покупают, и эти ребята наверняка довольны.
— Я и не слышал никогда, чтобы они жаловались. Все эти «Вкусно и точка» и прочие — всё это работает, оборудование может служить им достаточно долго. Оно не слишком сложное технологически, ремонт, я думаю, уже освоен. Выпуск контрафактных запчастей для западного оборудования был налажен еще в конце 2022 года. Мне рассказывали, как котлы Viessmann народные умельцы чинили с помощью деталей, сделанных в Серпухове, очень эффективно. Да, эти детали сломаются через 5 лет, а не через 20, зато они в несколько раз дешевле.
В России нет глубокого спроса на технологические инновации и постоянной потребности в них. Поэтому, я думаю, задача состоит в поддержании прежнего технологического уровня, в этом бизнес может преуспеть, а большего никто не требует. Когда у вас нет конкуренции с Западом, даже российский ВПК годится. По Киеву летят ракеты, которые производили еще в СССР. Какие-нибудь чипы наведения спокойно покупают в Гонконге, а остальное штампуют сами. То есть и тут нет катастрофы.
Если говорить о настоящей проблеме бизнеса, то она не в санкциях, а в «национализации».
— В некоторых случаях это как раз из серии «кто-то теряет — кто-то находит». Но часто, когда Росимущество пытается продать «национализированное», его никто не хочет брать. Почему-то ведь бизнес не торопится покупать «национализированное»? Значит, не так это полезно новым владельцам?
— К национализации и переделу собственности есть два отношения. Первое — что это вредно, потому что был вроде как эффективный собственник, а теперь передали чиновнику, он всё разворует, компания умрет. Я думаю, что из всех печальных итогов этот — самый незаметный.
Предположим, есть у вас какая-нибудь небольшая металлургическая компания в Урюпинске. Стоит, предположим, миллиард рублей. Ее отняли и продали какому-то другу Путина за 300 миллионов. Он ее разворовал, оборудование и запасы распродал, компания разорилась. Ну и ладно, нет этой компании — есть другие, да и друг «наварился». Проблема не в этом.
Вы правильно сказали:
они изымают, начинают продавать, причем не всегда своим, а иногда и на рынке, Росимущество делает это довольно часто. Это иллюзия, что передается всё только своим, значительная часть конфискованной собственности продается с торгов.
Таких кейсов много, история «Южуралзолота» — только один из них. И когда такие компании продаются с торгов, настроение рынка тут же меняется. Уже почти десять компаний Росимущество продало по ценам намного ниже, чем складывались на рынке на момент отъема. И вы начинаете понимать: даже если вы абсолютно честный инвестор, даже если у вас есть контакты где-то наверху, если вы абсолютно уверены, что вас не раскулачат, всё равно вы можете вложить в какой-нибудь цементный завод 200 миллионов долларов, но если вы когда-то потом захотите его продать, то цена будет ниже рынка. Потому что рынок будет ориентироваться не на ваши затраты, не на восстановительную стоимость, а на то, что может случиться, когда у вашего соседа реквизируют такой же завод и начнут продавать. Это последствие почти не обсуждают.
— Это можно сравнить с покупкой машины, которая вдвое дешевле, чем такая же на рынке, но угнанная?
— Наоборот. Это всё равно что покупать новую машину, зная, что 80% рынка — угнанные, с перебитыми номерами, проданные за полцены. Ты честный человек, ты покупаешь новую. Но когда ты захочешь ее продать, ни один идиот у тебя ее не купит, если вокруг полно угнанных, которые предлагаются вдвое дешевле, и на перебитые номера не будет смотреть ни один полицейский. Применительно к машинам, кстати, вроде бы готовится закон о возможности госрегистрации авто, ранее угнанных в недружественных странах.
Здесь то же самое: вы наводняете рынок контрафактом и краденым, и это обесценивает честно нажитую собственность, даже если ее никто не собирается отнимать. И в этом основная проблема. И когда фондовый рынок в России падает 19 недель подряд, причина именно в этом. Владимир Владимирович призывает запускать в стране новый инвестиционный цикл, а параллельно на рынке оказывается огромное количество добра, которое продают за полцены.
— Когда я только начинала приводить примеры нытья Дерипаски, Мордашова, Грефа и других, я планировала под конец спросить, почему все эти пострадавшие от войны бедняги не выразят возмущение каким-нибудь эффективным способом. А получается, что они не хотят прекращения войны, они всем довольны?
— Нет, они недовольны. Но не всем и не так чтобы очень.
— А чем недовольны? Вы же только что объяснили, что компании не очень пострадали, а их владельцам совсем хорошо?
— На это тоже надо смотреть с разных сторон. Они могут быть довольны тем, что еще живы, что их бизнесы работают, это уже повод для счастья.
— «Спасибо, что живой»?
— Именно так. Но они печалятся по временам, когда было гораздо лучше. У них был хороший бизнес, всё было законно, они были уверены в завтрашнем дне, а теперь не уверены ни в чем, и понятно, почему они недовольны. То есть они недовольны динамикой процесса, они не видят никаких шансов на улучшение, и в этом они правы. Но что они могут сделать?
— Их ведь много таких. И все готовы просто терпеть?
— На этот вопрос есть простой и понятный ответ: они терпят потому, что нет альтернативы. Давайте пофантазируем. Еще раз: это просто фантазия.
Если бы я сидел в каком-нибудь западном штабе по санкциям, я бы предложил следующее. Весь российский фондовый рынок стоит сейчас 560 миллиардов долларов. Сколько стоит одна компания Илона Маска — скажем, SpaceX? 1,8 триллиона. Сколько стоит Apple? 5 триллионов. Сложно ли западным странам создать венчурный фонд на 250–300 миллиардов долларов? Не думаю.
И вот есть в России условная компания. Допустим, условный металлургический комбинат, можно взять совершенно случайный. Рынком он оценивается, скажем, в 5 миллиардов долларов, доля основного владельца — 80%. И вот кто-то выходит на связь с владельцем и предлагает: приезжай в третью страну, мы выкупим у тебя твои акции за половину рыночной цены, причем заплатим сразу на счет, отменим заодно все санкции, а средства выведем из под любых налогов. Как думаете, сколько людей согласится?
— Никто.
— Почему?
— Даже не предложит никто такого, это нереально. Если попробовать обсуждать это всерьез, то сделку в России не зарегистрируют.
— А если все-таки предложат? Вы же хотели обсуждать «эффективные способы»? Даже если в России ничего не зарегистрируют, то у человека есть какие-то свидетельства о собственности на определенный актив: выписки из реестров биржи, депозитариев и так далее. Так или иначе, но он владеет неким активом. Он его продает западному собственнику, получает за это деньги, перестает быть собственником.
— Но тот, кто заплатил, не становится собственником в России.
— Конечно. При Путине не становится. Но сделку зарегистрируют на Западе как покупку актива. Для западных инвесторов условный комбинат в России теперь принадлежит некоему фонду, зарегистрированному, например, в Делавэре. А через год ему принадлежит треть российской промышленности. А через десять лет умирает Путин. Начинаются реформы. Стране нужны инвестиции. Мир, в конце концов. И условиями становится признание этих сделок. К тому же в нормальной, а не воюющей стране всё это будет стоить минимум втрое больше.
— Как это может повлиять на ситуацию сейчас?
— Повлияет так, что люди перестают пресмыкаться перед Путиным и выстраиваются на выход из России. Предприятия переходят к эфэсбэшникам, и те гробят их через месяц. За большим бизнесом начинает бежать средний. Экономика разваливается.
Пока все богатые люди сидят внутри России, им какие-то «эффективные способы» даже в голову не придут, потому что всех достанут на этапе подготовки. А в этом случае им предлагают просто свалить. Экономика России рухнет, предприятия никуда не исчезнут, их можно будет восстановить.
— Я не идеализирую крупный бизнес, но для собственников предприятия могут быть не просто деньгами, а делом жизни.
— Согласен. Но слово «дело» в России имеет два смысловых значения, и одно легко перейдет в другое: «дело жизни» в папочку со словом «Дело» и длинным номером. И рано или поздно это произойдет с любым из олигархов. А такое предложение вызвало бы катастрофические шатания в путинской элите.
Даже если ни одна сделка не состоится, важен сам факт такой возможности. Это шанс на выход: ты продаешь свой актив, ты выходишь из-под санкций, ты получаешь деньги, которых хватит твоим внукам, уезжаешь из этой [несчастной] страны, ты не видишь бегающих за тобой [нехороших людей] в погонах… Или ты добьешься того, что получил Мошкович (российский миллиардер, владелец «Русагро», экс-сенатор, задержан по обвинению в мошенничестве, компания национализирована. — Прим. авт.). И никто тебя не спасет.
— Почему они друг с другом не договариваются о каком-то реалистичном варианте? Его не существует? Или потери недостаточны, чтоб об этом думать, и дешевле терпеть?
— Думаю, что сейчас эти два фактора находятся в состоянии баланса. С одной стороны, их потери действительно не очень велики. При соблюдении ряда условий стиль жизни в Москве, их возможности не сильно поменялись. Они понимают: даже если что-то произойдет и режим изменится, им всё равно не откроют дорогу в Европу.
Уровень доверия к Западу в российском крупном бизнесе невероятно упал. Идея о том, что они хотят туда вернуться, нелогична и неправильна. Они не хотят вернуться. Они считают себя обманутыми, кинутыми, и при том имеют для этого все основания.
Помните, как Путин говорил, что, мол, пусть эти западные инвесторы еще попросят нас, чтобы их пустили обратно, а мы подумаем? Так вот Запад не осознает, что находится в таком же положении: чтобы эти люди туда вернулись, их надо будет еще уговаривать забыть все обиды. Снова возвращать бизнес в Европу, инвестировать туда, держать деньги в европейских банках у большинства миллиардеров желания уже нет.
— Если Запад пообещает им снятие санкций в обмен на проявление нелояльности, это тоже будет бесполезно?
— Время в значительной мере ушло. Думаю, что просто снятие санкций для многих уже не станет большим счастьем. У них есть активы в России, за последние пять лет они много чего вывели с Запада обратно в российскую юрисдикцию, договорились с Путиным, всячески поддерживают СВО, делают всё, что скажут из Кремля. И вот им предлагают снять санкции, если они осудят войну. И что? На Западе у них уже ничего нет. Даже если их пару сотен миллионов долларов разблокируют, это всё равно будет меньше, чем они потеряют в России.
— Иначе говоря, на пресловутый раскол элит не стоит рассчитывать?
— Рассчитывать на него, просто сидя сложа руки, не стоит. Но его можно спровоцировать, и сделать это может только Запад. Он может выступить инициатором такого раскола. Причем это он может сделать как позитивно, так и негативно.
— Это как?
— Позитивный план — то, что я сказал: предложить им какую-то выгодную сделку в обмен на выход и посмотреть, к чему это приведет. Может быть, появятся двое сумасшедших, которые на это пойдут, а остальные не шевельнутся. Значит, результат отрицательный, не получается. Но если выстроится очередь, это уже хороший результат. Станет понятно, что есть глубокое недовольство, которое может выразиться в бегстве. Вероятнее всего, очередь скоро поредеет: Путин предпримет жесткие действия против бегства: браслеты на ногу каждому миллиардеру, всех отправят в новый элитный жилой компаунд с красивым пляжем на берегу условного Енисея и яхтами, на которых можно выйти разве что в Ледовитый океан. Окно возможностей будет очень коротким.
Другой вариант — негативный. Сейчас под санкциями находятся около 4 тысяч человек. После какого-нибудь очередного заседания Евросовета выходит условная Кайя Каллас и говорит: мы тут недавно создали экспертную группу для оценки обоснованности санкций, и вот она доложила, что 286 человек никак не замешаны в поддержке войны. Мы, как бы, того… Ошиблись и просим извинений. А пока выводим их из-под санкций без всяких дополнительных условий. И — список: начиная от условного (опять-таки, особо подчеркиваю, условного) Собянина до нескольких губернаторов, десятка депутатов Госдумы, пары миллиардеров и ряда чиновников. При этом говорится, что экспертная группа активно продолжает свою работу…
— …так за всеми этими людьми придут на следующий день.
— В тот же вечер. И вот вам начало раскола элит, которое Западу ничего не стóит. После этого все пока остающиеся на свободе задумаются об «эффективных способах» гораздо быстрее, чем в любой другой ситуации. Что мешает Западу это сделать? У них 4 тысячи человек под санкциями, останется 3700, например. В чем разница? И притом ни одного евроцента не стоит.
— Вам встречались политики, которые это понимают?
— Мне встречались люди, которые это слушали, хлопали глазами и говорили: как интересно! Других последствий я не видел.