Худший человек на свете
Сенсационный док об Элизабет Холмс вызывает больше вопросов к режиссерам, чем к героине
Нэйтан Филдер и Лэнс Оппенхайм сняли почти трехчасовой фильм «Увидеть всё» об основательнице Theranos, осужденной за одно из самых знаменитых технологических мошенничеств XXI века. У этого документального эксперимента невероятный рейтинг, рекордные сборы и восторженные отзывы — мы уже обозревали этот фильм в недавнем тексте. Но у нашего кинокритика Кати Степной другое мнение: давняя фанатка Филдера, после просмотра долгожданного фильма она обнаружила себя едва ли не единственным скептиком. Публикуем ее текст в рамках продолжающейся дискуссии о фильме.
Канадец Филдер давно превратил человеческую неловкость в самостоятельный жанр телевизионного искусства. В мокьюментари-шоу Nathan for You он изображал консультанта по бизнесу, который предлагал владельцам небольших предприятий абсурдные маркетинговые стратегии и с абсолютно серьезным лицом помогал воплощать их в жизнь. Там он делал кофейню Dumb Starbucks, пытался спасти плохой сувенирный магазин фейковой встречей с Джонни Деппом и выдавал грузовой сервис за спортзал. Свой метод Филдер развил в сериале HBO «Репетиция» (The Rehearsal), где начал создавать дорогостоящие симуляции будущих человеческих взаимодействий. Участникам предлагалось заранее проиграть сложные разговоры, встречи и жизненные решения, пока многочисленные актеры воспроизводили реакции окружающих. Изобретательность постановок постепенно обнажала и навязчивое желание самого Филдера контролировать то, что по определению не поддается контролю. Позднее он вместе с Бенни Сэфди придумал сериал «Проклятие» (The Curse), в котором сыграл с Эммой Стоун, превратив тему перформативной добродетели в физически неприятную комедию.
Лэнс Оппенхайм, второй режиссер «Увидеть всё», пришел к подобным экспериментам из более традиционной документалистики. В «Небесном уголке» (Some Kind of Heaven, 2020) он исследовал жизнь пенсионеров в огромном флоридском сообществе The Villages, в «Мире спермы» (Spermworld, 2024) снимал частных доноров спермы, а в мини-сериале «Ярмарка ренессанса» (Ren Faire, 2024) превратил борьбу за контроль над техасским фестивалем в династическую трагедию.
Вместе это то, что называется match made in heaven — союз, созданный на небесах: высшая концентрация цинизма, злости, эмпатии, классового ресентимента и въедливого анализа. Тем более если объект наблюдения — знаменитая мошенница, запудрившая мозги и богатым политикам, и обычным американцам.
История Элизабет Холмс отлично рассказана в расследовательском доке Алекса Гибни «Изобретатель: Жажда крови в Силиконовой долине». В 2003 году девятнадцатилетняя студентка Стэнфорда бросила университет и основала компанию, которая впоследствии получила название Theranos. Ее идея заключалась в создании технологии, позволяющей проводить множество лабораторных исследований по нескольким каплям крови из пальца. Это была одновременно красивая гуманистическая идея для США с их дорогостоящей медициной — и потрясающий коммерческий проект.
В середине 2010-х Theranos оценили примерно в девять миллиардов долларов, а личное состояние Холмс на пике составляло, по тогдашним расчетам, около 4,5 миллиарда долларов. Ее называли новым Стивом Джобсом, ставили на обложки ведущих журналов, а среди инвесторов оказались Руперт Мёрдок и Генри Киссинджер: совет директоров (в основном белые пожилые мужчины) составляли люди с впечатляющими государственными и корпоративными биографиями.
Тем временем Theranos использовала обычные лабораторные анализаторы и врала инвесторам о прогрессе научных разработок. Журналист The Wall Street Journal Джон Каррейру, опираясь на свидетельства сотрудников, начал расследование, которое привело к краху компании (его книга «Дурная кровь» переведена на русский язык и издана). В итоге Холмс признали виновной и приговорили к десяти годам заключения.
В публичном пространстве Холмс давно существует еще и как персонаж: патологическая лгунья, пародия на Стива Джобса, блондинка с неестественным голосом и широко раскрытыми глазами. С одной стороны, Холмс стала символом жульничества с венчурным капиталом, с другой — редкой знаменитостью, чью одежду, интонации, выражение лица и даже способность испытывать эмоции разрешается обсуждать с почти медицинской обстоятельностью.
Главное документальное событие года появилось так: в 2023 году Холмс и Билли Эванс, ее партнер и отец двоих детей, обратились к компании A24 с предложением снять документальный фильм об их жизни, чтобы самостоятельно объяснить происходящее. Филдер и Оппенхайм узнали об этой инициативе и решили встретиться с Холмс.
Они приехали к героям за 34 дня до начала заключения Холмс и получили практически неограниченный доступ к их повседневной жизни. После отправки Холмс в тюрьму съемки и работа над проектом продолжились: режиссеры вспоминали, что часто совершенно по-разному интерпретировали одни и те же события. Филдер мог воспринимать слова Холмс как очевидную ложь, Оппенхайм видел искренность, а другие члены группы обнаруживали в происходящем третьи и четвертые смыслы. Постепенно эта неспособность договориться стала основой фильма, и авторы решили исследовать саму невозможность достоверного понимания другого человека.
Но вот странность, заметная при просмотре: у режиссеров есть исключительный доступ к чрезвычайно необычному человеку, но они удивительно мало интересуются его жизнью. Филдер, получив возможность разговаривать с ней каждый день, почти сразу выбирает единственную магистральную тему: ты лжешь? Может, наконец, признаешься?
Можно было спросить, как Холмс полюбила химию, когда впервые заинтересовалась анализами крови, кто был ее любимым преподавателем, что происходило в первый день существования Theranos. Попросить вспомнить самый счастливый момент работы, первую ошибку, сильный конфликт с сотрудником, первый визит инвесторов, первую настоящую научную неудачу. Узнать, какие книги ее сформировали, какой опыт она считает решающим, что думает о материнстве, как собирается объяснять детям свое отсутствие. Даже знаменитая обложка Forbes, на которой Холмс держит маленький контейнер с кровью, способна стать предметом захватывающего разговора о создании собственного публичного образа.
Более того, история человека, рассказывающего о собственной жизни неправду, порой оказывается значительно интереснее истории человека, который общается по-честному. Холмс же может быть объектом подозрения, источником неловкости, загадкой для режиссера, но почти никогда не становится полноценным собеседником. Особенно досадно, что сама героиня не выглядит человеком, категорически отказывающимся разговаривать. Напротив, она готова объяснять, демонстрировать, вспоминать и терпеливо отвечать на вопросы, пусть и постоянно пытается убедить собеседника в собственной невиновности. Хорошему документалисту иногда достаточно немного подружиться с героем, чтобы тот начал рассказывать о вещах, которые никогда не планировал включать в публичную исповедь.
Филдер задает Холмс вопрос, она отвечает, он не верит, она уточняет формулировку, он снова сомневается, после чего следует продолжительная пауза. Затем они начинают всё сначала. В какой-то момент режиссер показывает Холмс знаменитый номер комиков Эбботта и Костелло Who’s on First?, построенный на путанице фамилий бейсболистов и вопросительных местоимений. Филдер объясняет шутку, Холмс реагирует с некоторым недоумением, Билли Эванс начинает рассуждать о необычном мышлении своей партнерши. Возможно, Холмс действительно притворяется.
Человеку может быть не знаком конкретный комический номер, непонятен юмор, неинтересен бейсбол, она просто устала и плохо соображает — или просто не хочет участвовать в унизительной проверке собственной сообразительности.
Отсутствие смеха не является свидетельством психопатологии, мошенничества или нарушения морального чувства. Филдер же превращает обыкновенную социальную ситуацию в диагностический инструмент, хотя никакой диагностической ценностью она не обладает.
Особенно утомительно, что подобные эпизоды требуют от зрителя бесконечно интерпретировать микроскопические различия в поведении людей, чьи основные намерения давно известны. Холмс хочет восстановить репутацию. Филдер хочет проверить ее искренность. Эванс заинтересован в благоприятном публичном изображении семьи. Они осторожничают, противоречат друг другу, используют камеру в собственных интересах. Но почему эта довольно простая конфигурация должна занимать столько времени?
Заметный драматургический перелом происходит, когда Холмс отправляется в тюрьму. Это событие обладает собственным огромным эмоциональным весом: человек прощается с домом, партнером, родителями, маленькими детьми. Но вместе с Холмс из картины уходит несущая конструкция фильма: Филдер и Оппенхайм начинают заниматься ее партнером Билли Эвансом. Выясняется, что тот пытался договориться о финансовом вознаграждении за участие семьи в фильме, контролирует публичные коммуникации Холмс, пользуется ее образом и голосом, принимает решения, о которых она, возможно, не знает. Но Билли Эванс не обладает самостоятельной силой главного персонажа, и его возможные манипуляции вполне узнаваемы: мужчина распоряжается публичным образом знаменитой партнерши, спорит с документалистом и старается контролировать нежелательные последствия съемки.
Перед камерой тем временем всё это время была недавно родившая женщина, которая через несколько дней отправится в тюрьму на одиннадцать лет. Разумеется, факт материнства не отменяет ее преступлений. Холмс не обязана вызывать симпатию, чтобы заслуживать честного отношения. Она сама пригласила съемочную группу, рассчитывая использовать фильм в собственных интересах, и вполне может продолжать манипулировать окружающими. Но согласие на съемку не освобождает документалиста от необходимости учитывать уязвимости его героини.
Комедия неловкости зависит от распределения власти между участниками. Но важное комедийное правило — «Бей вверх!», то есть «в сторону сильных, безнаказанных, наглых», — тут нарушается. Даже если мы смеемся прежде всего над неуместностью Филдера, это не отменяет того, что он сознательно создает ситуацию за счет чужого горя. Здесь же появляется ощущение мизогинии, которое трудно свести к одной конкретной сцене. Незаданные вопросы о технологическом предпринимательстве подменяются попытками определить, что именно неправильно устроено внутри нее как человеческого существа. Мужчины вокруг нее объясняют ее поведение, обсуждают ее особенности, распоряжаются ее изображением — и сам фильм словно получает дополнительную ценность от того, что его героиня остается загадочной и подозрительной.
Насколько подобный режиссерский метод был бы интересен при встрече с другим объектом исследования? Например, с одним из многочисленных идеологов маносферы, которые зарабатывают деньги на демонстрации мужского превосходства? Там неловкие вопросы Филдера действительно могли бы стать эффективным инструментом сатиры над людьми, добровольно превращающими свою власть в спектакль. С Холмс ситуация существенно сложнее. Она действительно пользовалась огромной властью, когда руководила Theranos, и несет ответственность за преступления, связанные с этой властью. Но Филдер встречается с человеком, который уже осужден, лишен бизнеса и находится в ожидании заключения. Продолжать обращаться с Холмс как с могущественным корпоративным чудовищем, не замечая перемены обстоятельств, означает сохранять удобную драматургическую конструкцию вопреки реальности.
Удивительнее всего, пожалуй, равнодушие фильма к самой технологии Theranos. В какой-то момент Холмс извлекает детали устройства, раскладывает их на столе и пытается объяснить Филдеру, что именно изобрела ее компания. Совершенно необязательно везти Холмс в лабораторию или заставлять лично проводить анализ крови. Достаточно попросить рассказать, как устроен прибор, чем один прототип отличается от другого, кто предложил конкретное инженерное решение, какие проблемы не удалось преодолеть. Если Холмс начинает фантазировать — это тоже потенциально великолепный материал.
В истории Theranos существует множество разновидностей лжи. Есть предпринимательская уверенность, необходимая для привлечения капитала. Есть сознательная фальсификация результатов. Есть, наконец, фундаментальный вопрос о том, когда человек перестает отличать собственное обещание от существующей реальности.
В каком-то смысле Theranos представляет собой идеальный сюжет для автора Nathan for You: технологический стартап, который продает обещание еще не существующего продукта, превращает репутацию основательницы в капитал и использует коллективную веру как главный деловой ресурс.
Несправедливо было бы утверждать, что создатели вообще не интересуются проблемой лжи. Они непрерывно к ней возвращаются, заставляют зрителя менять точку зрения, сомневаться в услышанном и наблюдаемом. Но не всякая неопределенность имеет ценность. В результате возникает подозрение, что режиссер искусственно производит загадку, а затем предлагает восхищаться ее неразрешимостью.
Главный философский аргумент фанатов фильма состоит в том, что он исследует природу документального изображения. Камера не гарантирует правды, человек способен разыгрывать собственную личность, режиссер влияет на наблюдаемую реальность, а реконструкция обнажает зависимость зрителя от чужих свидетельств.
Кажется, после трех часов Филдер и Оппенхайм предлагают нам примириться с невозможностью окончательно понять другого человека. Вот только документальное кино занимается этим уже не первое десятилетие. Для книги Бодрийяра «Симулякры и симуляция» здесь слишком мало философии, для комедии — слишком мало смешного, для документального расследования — слишком мало нового. Если авторы предлагают еще один лабиринт отражений, хотелось бы понять, что находится в его центре. В данном случае там обнаруживается режиссер, который очень долго пытается понять, почему женщина, осужденная за ложь, не хочет признаваться, что солгала. Это довольно скромная проблема для фильма продолжительностью 174 минуты.
Самое неприятное даже не то, что двое мужчин почти три часа рассматривают женщину, которую американское общество уже обвинило во всех смертных грехах, а то, с каким самодовольством они принимают собственное любопытство за исследовательский метод. Холмс в 19 лет заявила, что изменит американскую медицину, убедила миллиардеров расстаться с деньгами, построила технологическую империю, пережила ее крах, родила двоих детей, готовится провести десятилетие в тюрьме. Казалось бы, материала хватит на несколько человеческих жизней и хороший исторический роман. Но Филдера интересует, почему у нее странный голос, куда она смотрит во время разговора и понимает ли шутки про бейсбол. Это мужской взгляд в своей самой комичной интеллектуальной ипостаси: женщина может изобрести финансовую пирамиду размером с Вавилонскую башню, но мужчина с камерой всё равно захочет выяснить, почему она недостаточно естественно улыбается. С тем же исследовательским азартом можно было бы три часа изучать загадку Моны Лизы, проверяя, знает ли она правила этикета за столом.
Филдер умеет разоблачать самодовольство, тщеславие и человеческую глупость, но в этот раз его остроумие почему-то направлено на женщину, которая кормит грудного ребенка перед длительным тюремным заключением. Знаменитый комик приносит осужденной матери шуточный набор для побега, устраивает экзамен по пониманию юмора и, кажется, страшно доволен собственной способностью превращать чужое несчастье в неловкую паузу. Потом он добавляет актрису, реконструкцию и несколько философских зеркал, чтобы зритель не заметил, что за ними по-прежнему нет ни одного нового вопроса. В результате фильм, претендующий на разоблачение великой обманщицы, совершает довольно старомодный фокус: выдает мужское интеллектуальное бессилие за загадочность женской природы.
Элизабет Холмс, возможно, действительно не сумела создать обещанную технологию. Но Филдер, располагая настоящей женщиной, настоящей камерой и тремя часами экранного времени, не сумел создать даже интересный разговор.