ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

«Как жить эту жизнь раздельно?»

Екатерина и Павел: Ростов-на-Дону — США — депортация — Франция

Звон цепей

Супруги Екатерина и Павел Ракитянские жили в Ростове-на-Дону. С 2017 года пара участвовала в протестных акциях в поддержку Алексея Навального и всегда голосовала против Путина и «Единой России». С 2014 года они наблюдали движение военной техники и поток беженцев, которые жили в палатках на вокзале, но всё равно вторжение 2022-го привело их в настоящий шок. В первые дни войны в Ростове прошли стихийные антивоенные акции, и на одной из них Павла задержали. Но он и потом продолжал выходить на одиночные пикеты с антивоенными плакатами.

— Мы не уехали сразу, надеясь, что ситуация изменится, — объясняет Екатерина. — Но в 2024 году мужу начали поступать угрожающие звонки с требованием явиться в отделение полиции, и стало ясно, что оставаться опасно. У Павла был друг, гражданин Америки. Он был готов нам помочь на первых порах.

Как и многие другие, пара понадеялась на программу записи на подачу убежища через официальное приложение пограничной службы США CBP One, о котором тогда широко говорили в миграционных и правозащитных сообществах. Оно было создано, чтобы упростить процедуру въезда в Штаты из Мексики, и использовалось в том числе людьми, намеревающимися запросить убежище. 

Однако для подачи заявки требовалось физически находиться на территории Мексики (в зонах, определяемых системой геолокации), поэтому в сентябре 2024-го супруги прилетели в Тихуану. Там они ждали около пяти месяцев, но так и не получили слот, то есть приглашение явиться в назначенное время на границу и «сдаться». 

— После инаугурации Трампа программу фактически закрыли, ждать было больше нечего (с января 2025 года практика записи через приложение была прекращена в рамках изменения миграционной политики США. — Прим. ред.). Тогда мы решили просить защиты у офицеров на границе, — вспоминает женщина.

Еще в Мексике пара пыталась найти адвоката, но после прекращения записи через CBP One цены на эти услуги резко выросли. Юристы не скрывали, что не могут гарантировать результат, и просили 20 тысяч долларов за ведение дела для двоих. Таких денег у семьи не было: они работали удаленно в IT и имели лишь небольшие сбережения. Ракитянские приехали к пограничному пункту Калексико на границе Мексики и США и сдались американским офицерам.

— Нас встретили с явным недовольством: «Какое убежище? У нас новый президент, мы не даем убежище». Я не могла понять, при чем здесь новый президент, если в стране есть закон. Но они, как мантру, повторяли одно и то же. Нас сразу заковали в цепи и начали оформление. 

Тебя ведут, ты не можешь ни шагу сделать нормально, семенишь, как муравей. Уже потом я поняла, что на границе нам ловко подсунули один документ — expedited removal, ускоренное выдворение (депортация из США без суда при отсутствии оснований для въезда или пребывания. — Прим. ред.). Нам не дали его прочитать. Просто дали электронную ручку и сказали: «Подпишите здесь, это для вашего дела». Получилось, что мы сами подписали бумагу, будто незаконно ворвались в страну.

Его — в Калифорнию, ее — в Аризону

Америка долго казалась «землей обетованной» для политической эмиграции — местом, где защищают права человека и где получить убежище даже проще, чем в Европе. Поэтому после начала войны туда массово поехали те, кто оказался выдавлен из РФ, хотя никогда не планировал эмиграцию и часто не имел о ней представления. Но здесь многих ожидало неприятное открытие: путь к американской мечте лежит через американскую иммиграционную тюрьму (или детеншен, как на американский манер говорят сами политэмигранты) — и это порою похоже на чистилище между двумя мирами.

На границе Ракитянских продержали двое суток, затем их разлучили: Павла отправили в тюрьму «Империал» в Калифорнии, а Екатерину два дня спустя увезли ночью в автобусе в миграционное учреждение в Сан-Луисе в Аризоне.

— Из нас двоих полицейскому преследованию в России подвергался только мой муж, — поясняет Екатерина. — И оказалось, что в США вас не считают супругами, даже если вы официально расписаны. Вас рассматривают по отдельности! Так семьи и разъединяют. И никто ничего не объясняет. Тебя просто везут как вещь.

В тюрьме Сан-Луиса женщину много часов держали в приемном отделении без объяснений и без возможности позвонить, затем выдали дырявую застиранную одежду, пластиковые коробки для вещей и повели через мужской блок.

— вспоминает Екатерина.

В Сан-Луисе она провела неделю. В комнате было двенадцать женщин, в основном из стран СНГ. Связь работала плохо, но через знакомых Екатерине всё же удалось связаться с мужем. Затем был этап в Александрию (Луизиана) — самолетом, на который собрали около двухсот женщин с разных участков границы. Перед отправкой всех снова заковали в цепи, и сам этап занял несколько суток.

— Меня потрясало в этих перевозках отношение к женщинам, честно говоря, — сокрушается Екатерина. — В автобусе был только металлический туалет без бумаги. А женщины все закованы, и у некоторых были критические дни, им просто говорили терпеть и не давали ни обезболивающих, ни средств гигиены. Сочувствия не было даже от женщин-офицеров. До нормального туалета мы смогли добраться только спустя много часов — уже в самолете, где выстроилась длинная очередь, и там, наконец, выдали прокладки.

Луизиана: подъем в 3:30

Екатерину привезли в Richwood Correctional Center, частную тюрьму, которая используется в том числе для содержания иммиграционных задержанных. Новеньких было около двухсот, а приемная зона рассчитана максимум на тридцать человек. Их поставили в очередь на улице — в тонких пижамах, на холоде, с паром изо рта, часов на четыре-пять, пока шел прием. В какой-то момент Ракитянская просто села на землю, потому что уже не было сил стоять.

Ночью женщин распределили по юнитам — большим помещениям примерно на сто человек, с двухъярусными кроватями. Туалет и душ находились прямо в комнате, за символическими перегородками, личного пространства не было. 

Распорядок дня, по словам Екатерины, был «отдельным адом»: подъем около 3:30 утра, несколько минут на сборы и завтрак, строгие правила и постоянные проверки. На еду давали около двадцати минут, и в кафетерии запрещалось разговаривать или задерживаться — за любое нарушение могли накричать или выгнать. Питание было скудным: рис, овсянка и непонятный фарш, никаких фруктов и овощей, очень маленькие порции. Средства гигиены выдавали минимально, и, если во время обысков находили «лишний» рулон бумаги или дополнительный флакон шампуня, их могли изъять. 

— Нам также говорили, что за нами постоянно наблюдают и оценивают наше поведение. Любой инцидент фиксируется: с кем-то поругалась — поставили галочку; унесла из кафетерия печеньку — уже воровка и плохая характеристика для дела. От этого, как нам объясняли, зависит, как тебя потом будут воспринимать в суде, — рассказывает россиянка.

В Луизиане Екатерина провела около месяца. Сотрудник ICE (Иммиграционная и таможенная служба США) заявил, что в базе нет записи о ее прошении на убежище. Ей пришлось написать его и потребовать интервью. Через неделю ее вызвали, но вместо стандартного «интервью на страх» (так эмигранты называют между собой Credible Fear Interview — первое собеседование после перехода границы, на котором проситель убежища должен убедительно доказать, что он находится в опасности в своей родной стране) ей провели процедуру, где нужно подтвердить факт уже пережитых пыток.

Дело в том, что система убежища, работающая в США, изначально строилась под поток мигрантов из Латинской Америки. Она ориентирована на людей, которые уже испытали насилие у себя на родине: угрозы, нападения, преследования со стороны банд. Российские заявители обычно говорят о другом: о риске мобилизации или будущего преследования, уголовных делах за слова, политическую позицию или антивоенную деятельность. Эти кейсы хуже вписываются в привычную логику и потому хуже распознаются судебной системой США. В результате от заявителей требуют доказательств, которые невозможно предоставить, и россияне всё чаще получают отказы, за которыми следует депортация.

— Меня спрашивали только о физическом насилии. Я пыталась объяснить, что мой страх связан с тем, что моего мужа могут посадить или забрать на войну, но каждый раз слышала: «А с вами лично это было?» — возмущается Екатерина.

Интервью закончилось отрицательным решением. Однако Екатерине не выдали никаких документов. А срок апелляции — всего 14 дней. Он истек, и Екатерина автоматически попала под депортацию, хотя ее муж, основной заявитель, в «Империале» к тому моменту еще даже не прошел свое первое интервью.

Офицер Джонсон

Через месяц Екатерину перевели в частный иммиграционный центр временного содержания Otero Processing Center в Нью-Мексико. Условия там казались полегче: подъем в шесть утра, начали давать фрукты. Женщины жили в комнате примерно на пятьдесят человек. Связь с мужем почти отсутствовала.

— За четыре месяца в детеншенах нам разрешили поговорить напрямую по телефону всего два раза — по двадцать минут и под прослушкой. В остальное время мы общались письмами, — вспоминает она.

Екатерина уверена, что их специально развели по разным учреждениям и рассматривали дела отдельно.

— По закону, если основной заявитель получает позитивный результат, супруг может присоединиться к делу. Он в итоге получил одобрение, но меня к тому моменту уже поставили на депортацию, — говорит она.

По словам женщины, офицер ICE Джонсон, который занимался ее делом, вел себя пренебрежительно и высокомерно. Когда интервью Павла одобрили, женщина подала Джонсону петицию о пересмотре своего дела и приложила свидетельство о браке. Он посмотрел бумаги, сказал: «Ага», — и ушел.

На своем первом судебном слушании в Калифорнии муж Екатерины Павел спросил судью, сможет ли он остановить депортацию, если впишет жену в свое дело. Судья ответил, что да. Но в тот момент Екатерину уже готовили к отправке.

Женщине сказали, что, если она откажется от депортации, это будет считаться федеральным преступлением, и ее отправят за это в настоящую федеральную тюрьму. Офицеры ICE пытались ее запугать, и кажется, у них получилось.

Я очень боялась, что меня снова отправят в тюрьму и будут держать там сколько угодно. После трех месяцев в детеншенах у меня уже не осталось сил бороться, — признается она. — В одном из наших разговоров муж сказал мне: «Мир большой. На Америке жизнь не заканчивается. Мы прорвемся». И я согласилась на депортацию.

Просьба о самодепортации

Ее отправили обычным пассажирским рейсом через Пекин. В аэропорту китайские сотрудники отдали ей документы и показали гейт. С этого момента Екатерина летела уже как обычный пассажир. В Шереметьево она спокойно вышла через электронные ворота, счастливо избежав и разговоров с пограничниками, и дополнительного досмотра.

— Я была в шоке и депрессии от разлуки с мужем и неизвестности, — говорит Екатерина. — Когда мы снова смогли с ним связаться, он рассказал, что происходит в судах. Люди приходили с адвокатами и доказательствами — и всё равно получали негатив. Семьи разъединяли постоянно: один супруг оставался в Америке, другой — в России, и никто не мог сказать, получится ли когда-нибудь воссоединиться. Мы с мужем вместе с 2012 года и никогда раньше не расставались надолго. Мы ехали в Америку вместе — как семья. И перспектива жить по разные стороны океана годами просто не укладывалась в голове. Как жить эту жизнь раздельно?

Когда Павел наконец попал к своему судье, он заявил: «Мою жену депортировали, хотя на прошлом слушании Вы обещали, что ее депортация будет остановлена. Я не могу оставаться здесь без нее и прошу о самодепортации». Судья был удивлен и даже извинился, объяснив, что это произошло из-за разных юрисдикций: дело Екатерины рассматривалось в Техасе, дело Павла — в Калифорнии.

Супруга депортировали 14 июля. В Шереметьево его подробно допросили, но отпустили.

— В Ростов самолеты до сих пор не летают, поэтому мы встретились на вокзале, — вспоминает Екатерина. — Я сначала даже не узнала его: как будто мексиканец стоял передо мной. В Калифорнии он сильно загорел, там солнце палит нещадно. 

Оставаться в России после всего пережитого Екатерина с Павлом не могли:

— Законы становились всё жестче, и мы понимали: рано или поздно это закончится для Павла тюрьмой или военной службой. Мы решили снова уезжать и просить убежище во Франции — одной из немногих стран, которая сейчас принимает оппозиционно настроенных россиян, — говорит Екатерина.

Сейчас семья находится во Франции и ждет решения о предоставлении политического убежища.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ

«Я понял, что в России я остаюсь один»

Кирилл: Стерлитамак — США — депортация — Мексика

Пощечина за Украину

Кирилл — 33-летний житель Башкортостана, владелец кузовного автосервиса, который он унаследовал в 16 лет, когда его родители погибли в автокатастрофе. После этого он бросил Химико-технологический колледж в Саратове, вернулся в родной Стерлитамак и сам стал вести семейный бизнес. С 2018 года заинтересовался политикой, смотрел оппозиционные каналы, в 2021 году участвовал в протесте в Уфе в поддержку Алексея Навального. Там его задержала полиция:

— Нас продержали в клетке за решеткой часов шесть без протокола, потом переписали данные и отпустили. Но после этого у меня начались проблемы в бизнесе — начали ходить все подряд: налоговая, МЧС, пожарники, электрики… Я понял, что это не просто так, — рассказывает молодой человек.

Начало войны в Украине он воспринял резко отрицательно:

— Я вообще не мог с этим жить. У меня внутри всё переворачивалось, а вокруг 99% людей это поддерживают. Я понял, что я вообще один остаюсь, — переживает Кирилл.

На этом фоне возник конфликт с одним из клиентов — «авторитетом» из криминальной среды, с которым у него до этого были почти дружеские отношения и которому он ранее делал машины за символическую плату:

Кульминацией стал эпизод на дне рождения самого Кирилла, который он отмечал у себя дома вместе с этим человеком и его окружением.

— Когда я сказал за столом, что я за Украину, сначала тишина была, а потом один из присутствующих просто дал мне пощечину. Я возмутился, меня в ответ пнули ногой в живот. Я психанул, сел в машину и уехал, — вспоминает он.

На фоне продолжающегося давления и полной изоляции со стороны своего привычного окружения Кирилл принял решение уезжать:

— У меня даже не было четкого плана — я просто оформил загранпаспорт и начал всё продавать. Два года ушло, чтобы продать дом и бизнес, примерно за 50% от стоимости, лишь бы уехать. Про Америку сначала вообще не думал — это уже позже появилось, когда я познакомился с людьми, у которых сын жил в США и согласился меня принять, дать адрес и выступить поручителем при подаче на убежище. В 2024 году я покинул Россию, — рассказывает он.

Надо было помалкивать

После пересечения границы США молодой человек оказался в детеншене и сначала рассчитывал на быстрое освобождение после положительного «интервью на страх». Но начиная с 14 июня 2024 года выходцев из стран СНГ внезапно перестали выпускать из иммиграционных тюрем: людей, уже оформленных на выход, стали возвращать обратно без объяснений. Кирилл связался из детеншена с тем самым поручителем, который обещал ему поддержку, и заплатил ему значительную сумму за будущую помощь, а также нанял и полностью оплатил услуги адвоката.

Кейс молодого человека строился в основном на косвенных доказательствах. Мужчина передал адвокату телефон и ноутбук, где были скриншоты переписок, в которых его называли «бандеровской тварью» и желали сдохнуть, подтверждения донатов команде Навального и личные фото. При этом официальных документов у парня не было — ни протоколов задержания, ни уголовного дела. История с давлением (визиты МЧС, налоговой и других служб) также осталась без документального подтверждения и основывалась только на его словах. Адвокат, по словам Кирилла, на его же деньги регулярно приезжала в детеншен и много работала с другими клиентами, тогда как с Кириллом встречалась лишь мимоходом:

— Мы нормально поговорили с адвокатом только в день суда: впервые сели, два часа посидели, она быстро пробежалась по вопросам — всё с бухты-барахты. 

Она сказала: «Я слышала, что в России не принято говорить о политике и религии за столом, при большом количестве людей», — вспоминает Кирилл.

В результате после двух длительных и мучительных для него заседаний он получил отказ в убежище. После отказа Кирилл подал апелляцию, однако ее рассмотрение затянулось. Тем временем его перевели в другой центр содержания.

— В Аризону нас везли как опасных преступников — в кандалах, шаг нормально сделать не можешь. В отличие от «Империала», где было чище и просторней, в Сан-Луисе потолки низкие, всё какое-то грязное, дешевый пластик, на стенах зато везде портреты Трампа, и общее ощущение, что здесь к тебе относятся хуже, — продолжает Кирилл.

После этапирования в Аризону их вдесятером разместили в крошечной комнате, рассчитанной на одного человека: русских, индусов, бангладешцев, китайцев. В помещении — духота, резкий запах, антисанитария; люди вынуждены находиться вплотную друг к другу, некоторые спали прямо у туалета. В этих условиях без нормального сна и воздуха они провели около 25 часов. Потом их распределили по блокам.

Однокамерник Мелехин

По наблюдениям Кирилла, система в Аризоне была устроена так, чтобы исключить любые устойчивые связи между заключенными и лишить их ощущения контроля над происходящим:

— Нас постоянно разлучали: если ты с кем-то начинаешь общаться, тебя сразу переведут. Даже в автобусе, если видят, что вы вместе, могут специально рассадить. Всё по номерам, имя свое забываешь. Тебя вызывают как номер, ты уже не человек, а какая-то цифра. Постоянные переклички, пересортировки — сегодня ты здесь, завтра в другом месте, — описывает Кирилл условия содержания в Сан-Луисе. — Там охранники вообще другие — мелочные, злые, надзиратели в чистом виде. Помню момент с парнем по имени Глеб — он очень показательный. Заходят надзиратели, ведут какого-то заключенного — и сразу к Глебу: «Собирайся, переезжаешь». А у Глеба нижняя койка, он уже хоть как-то устроился. Он отвечает: «Зачем? Мне и тут хорошо». В ответ — угрозы. И пока они угрожают, они уже забирают его вещи, вытаскивают матрас. 

В такие моменты становится ясно: у тебя нет ни своего места, ни своих вещей, ни даже мелочей, которые тебе помогают не сойти с ума.

В Аризоне он познакомился с другими политэмигрантами из России, среди которых оказался Леонид Мелехин из Перми.

— Там были классные пацаны, мы постоянно вечерами по душам разговаривали. Я с такими людьми раньше просто не сталкивался: поговоришь — и жить хочется, даже в этом месте, — вспоминает Кирилл.

Вскоре он узнал, что ему отказано в апелляции. Депортация могла произойти в любой момент, поэтому нужно было поскорее вернуть себе телефон и ноутбук, которые адвокат после суда передала поручителю. Сам Кирилл ничего сделать не мог — любые вопросы решались только через офицера ICE. Поэтому мужчина ждал его прихода, чтобы договориться о получении вещей.

— Айс приходил один раз в неделю, всегда очень рано утром. Я боялся его пропустить и целую неделю каждое утро караулил у окна. Я нашел в нашем юните испаноговорящего паренька и попросил его помочь в переговорах с офицером.

Тот офицер говорил по-испански, а английский Кирилл знал еще плохо. Когда сотрудник наконец пришел, Кирилл разбудил своего испаноговорящего друга, и они подошли к нему вместе. Но офицер не стал их слушать, махнул рукой, выругался по-испански, затем хлопнул дверью и ушел.

— Я целую неделю потратил на этого персонажа — и всё впустую, — сокрушается Кирилл, — е-мое, и так настроение было никакое! И тогда Леня Мелехин мне сказал, что у него есть кореш, который занимается посылками из Америки в Россию, и можно отправить посылку через него прямо на адрес моей сестры. Я согласился, потому что на этих айсов уже вообще надежды не было. Так и сделали. Посылка приехала в Москву уже после моей депортации.

Кто, если не ты

В Шереметьево депортированных встретили сотрудники аэропорта и полиция и посадили ожидать допроса.

— Я захожу, сидит мужик, спрашивает, что я забыл в США. Я говорю: «Заработать хотел». Он: «Много заработал?» Я просто на себя показываю, а вид у меня был ужасный, я месяцев семь не стригся, волосы в разные стороны торчали. Он такой: «Всё, иди дальше», — рассказывает Кирилл.

Через несколько часов ему вернули документы и выпустили:

— У меня на руках два паспорта, права. Я иду и не верю: всё, свободен! Рядом какая-то женщина говорит по-русски — это очень непривычно звучало после тюрьмы.

В Москве он встретился с сестрой, получил наконец свою американскую посылку и устроился на работу — красить машины. Москва произвела на него гнетущее впечатление.

— Я был шокирован, — говорит Кирилл: — В метро, на стенах, на экранах — везде одна и та же навязчивая реклама: «контракт», «выплаты», «СВО», «кто, если не ты», деньги, армия — со всех сторон, везде и постоянно. Прихожу на работу — и там то же самое: часы висят с Путиным и Медведевым. Хочешь или нет, а ты на эти портреты всё время смотришь, просто чтобы время узнать…

Это меня вообще добило, я же от этого всего уезжал, а меня обратно в это засунули! Плюс мне друзья из Башкирии написали, что меня дома уже ждут некие суровые парни, и возвращаться даже к могилам родителей небезопасно…

Последней каплей стала для Кирилла переписка с Леонидом Мелехиным: в последнюю декаду июля тот написал ему в инстаграм из Марокко, что ожидает рейс в Шереметьево. Оказалось, что 11 июня Леонид проиграл апелляцию и теперь находится в процессе депортации. Между друзьями завязалась переписка: Кирилл рассказывал, как сам прошел через Шереметьево, успокаивал друга, что серьезных вопросов не задают, и советовал не бояться. Мелехин расспрашивал о прохождении границы, делился новостями о других заключенных и писал, что после возвращения собирается ехать к семье. Затем Леонид пропал со связи, а через пару дней Кирилл узнал, что в Шереметьево его сразу арестовали.

— Я сказал на работе, что мне надо слетать в Башкирию, и я вернусь через две недели. Но я уже знал, что не вернусь. Прошелся в последний раз посреди машин и мысленно попрощался с этой работой навсегда, — рассказывает он. 

Затем через Беларусь Кирилл улетел сначала в Тбилиси, а потом в Мексику, где он уже знал, как жить, и куда перебрались его знакомые, с которыми он сидел в иммиграционных тюрьмах США. В планах молодого человека не только новая жизнь, но и новая профессия, о которой он пока не готов говорить, чтобы не сглазить.

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ

«Мне сказали, что я с 2012 года выступал ради убежища»

Андрей и Екатерина: Мытищи — США — депортация — Мексика

Уехать, чтобы не молчать

Видеоблогер Андрей Сахаров и его жена Екатерина жили в подмосковных Мытищах. В России он выступал в поддержку Алексея Навального, выходил на митинги и открыто высказывался в соцсетях. После начала войны 24 февраля 2022 года они с женой решили покинуть страну: независимые медиа к тому моменту уже выдавили из России, и любое нелояльное власти высказывание становилось небезопасным.

За десять лет, от Болотной до 2022 года, стало ясно, что в России ничего изменить не удалось, — с сожалением признает Андрей.

Его страница во «ВКонтакте» заблокирована по требованию прокуратуры — по его мнению, это означает, что публикации сочли незаконными.

В июле 2022 года семья уехала в Грузию. В конце 2023-го он оформил доверенность в российском представительстве в Грузии и продал всю недвижимость в России. Там же Андрей вместе с друзьями снял документальный фильм об антивоенных эмигрантах «Бежать нельзя остаться», его премьера состоялась в феврале 2024 года в Тбилиси.

— Оставаться в Грузии было тревожно: в Тбилиси уже произошло предполагаемое отравление журналистки Ирины Баблоян, и активиста Рафаила Шепелева уже похитили и вывезли в Россию, чтобы там судить, — вспоминает он.

Поэтому Андрей с женой и другом решили попросить убежище в США и купили билеты в Мексику. Несколько месяцев они прожили в Мехико, затем переехали в Тихуану, где ждали запись через приложение CBP One. Ожидание заняло восемь месяцев — вдвое дольше и сильно дороже, чем они рассчитывали: «Мы платили за жилье как туристы, а это в два-три раза дороже местных цен». В это же время Сахаров на митинге в Мехико познакомился с пермяком Леонидом Мелехиным, с которым позже оказался в одном детеншене. 

Переход был назначен на 18 октября 2024 года. К тому моменту миграционная политика США уже изменилась, и было ясно, что их надолго поместят в детеншен. Мужчина безуспешно пытался уговорить жену и друга остаться в Мексике. Они всё же пошли на границу, где на них сразу надели наручники.

Русских не выпускать

На границе Андрей просидел десять дней, его жена — 17. Люди спали на полу под фольгированными одеялами, в холодном помещении с постоянным светом. Там же проводился короткий опрос, после которого от них потребовали поставить электронные подписи без объяснений.

— Позже оказалось, что мы таким образом подписали документ о незаконном пересечении границы, и впоследствии это сыграло против нас, — приходит к выводу Андрей (то же самое произошло с Екатериной и Павлом Ракитянскими, история которых рассказана выше).

Супруги Сахаровы провели в миграционной тюрьме «Империал» девять месяцев — в одном детеншене, но в разных блоках.

— Мы могли переписываться и раз в неделю встречаться, но и эти встречи нам постоянно пытались испортить: жену перед ними унизительно обыскивали, а в комнате специально включали кондиционер на максимум, так что мы сидели и дрожали даже в кофтах, — возмущается мужчина.

По его словам, его жену несколько месяцев не могли отвезти к врачу, несмотря на проблемы со зрением. И лишь после его жалобы начальнику тюрьмы Екатерину наконец направили в больницу и сделали ей очки.

СМИ писали, что еще в мае 2024 года в системе ICE появилась внутренняя директива (в просторечии — «бан»), направленная на то, чтобы россиян — просителей убежища не выпускали из детеншенов до рассмотрения дела в суде.

— У нас был спонсорский пакет, который по правилам позволял выйти на поруки, — объясняет Андрей. — За нас поручился мой друг — гражданин США, работающий в Tesla. Но даже при наличии спонсора русских всё равно в тот момент уже не выпускали. Была и еще одна вещь: русским начали выдавать бумаги о том, что они представляют угрозу безопасности США. Такую бумагу вручили моей жене и моему другу, что однозначно лишало их шансов на досрочное освобождение.

При этом официально в материалах дела они не фигурировали, из чего Андрей заключил, что документы были сфабрикованы с целью давления на заключенных.

Раз родители в России — значит, там угрозы нет

Еще находясь в Мексике, Сахаровы наняли адвоката. По словам Андрея, она оценила его шансы как высокие. Дела супругов рассматривались вместе, он был основным заявителем. Суд назначили на начало февраля 2025 года, однако первое заседание сорвалось, потому что адвокат вовремя не загрузил доказательства, и слушание перенесли на три месяца.

Финальное заседание состоялось в мае того же года. К этому моменту отношение к политическим беженцам в США сильно изменилось: если раньше судья Джеффри Мунис, который рассматривал кейс Сахаровых, одобрял до 95–98% политических кейсов, то теперь его показатель снизился до менее 30%.

— Во многом это связано и с тем, что среди россиян появилось огромное количество фиктивных кейсов, — делится Андрей своими размышлениями. — 

Меня фактически поставили в один ряд с такими людьми, хотя я предоставил скриншоты из «ВКонтакте», начиная с 2012–2013 года, реальные акции, свои работы — уличить меня в том, что моя позиция внезапно изменилась, было невозможно. Плюс моя страница была заблокирована по требованию прокуратуры — это тоже говорит о чем-то. Но судья решил, что раз мои родители продолжают жить в России, значит, мне ничего не угрожает, и что моя политическая активность с 2012 года — участие в митингах и посты во «ВКонтакте» — якобы велась ради получения убежища! Я был возмущен. Я считаю, что у меня был сильный кейс, и то, что мне отказали, — это, конечно, беспрецедентно.

После отказа супруги еще около месяца ждали письменного решения, оставаясь в детеншене. Проведя там в общей сложности девять месяцев, они решили не подавать апелляцию и подписали заявление на самодепортацию.

Добрый марокканский полицейский

Супругов отправили в Россию через Касабланку. В аэропорту их поместили в небольшую комнату под охрану. У Андрея на руках были посадочные талоны Касабланка — Москва, а паспорт и все документы находились у сотрудников аэропорта. Он знал, что в таких папках иногда лежит описание кейса и если с этими бумагами прилететь в Россию, они сразу попадают к силовикам.

Мужчина попытался поговорить с марокканцами, попросил их хотя бы показать документы из своей папки, но получил отказ. И тут они увидели его посадочные талоны и почему-то попытались вырвать их у него из рук. Он сказал, что ничего им не отдаст. Начался скандал, подбежал полицейский.

— Я понял, что так ничего не выйдет, — вспоминает Андрей. — Через некоторое время я снова подошел к этому же полицейскому, уже спокойно. Извинился за резкий разговор и объяснил свою ситуацию: девять месяцев в американской тюрьме, в России из-за моих видео у меня могут быть серьезные проблемы. Мы разговорились. Он угостил меня сигаретой и согласился помочь.

Полицейский сам помог им купить билеты до Стамбула — это был единственный подходящий рейс в тот день и проводил пару на посадку.

— Речь не шла ни о какой взятке — человек просто нам помог. Благодаря этому мы улетели в Стамбул, а не в Россию, — говорит Андрей.

После этого супруги Сахаровы решили вернуться в Мексику, где, как они надеялись, проще легализоваться. В Грузии такой возможности у россиян практически нет, плюс там они чувствовали себя менее безопасно.

— Когда мы вышли из тюрьмы, у нас было примерно 12–13 тысяч долларов, но они быстро закончились: Стамбул, телефон, жизнь в Тбилиси, возвращение в Мексику. В итоге всё ушло под ноль, — подводит итоги Андрей. 

Для нас это было важно, потому что мы относимся к собаке как к ребенку. Перед переходом через границу мы перевезли ее в США через людей, которые этим занимаются, и передержка стоила около тысячи долларов в месяц. Никто не рассчитывал, что мы проведем в детеншене девять месяцев, а всё это время за нее нужно было платить.

В Мексике супруги пытаются начать всё заново. Он берет заказы на видеомонтаж и съемку, хочет со временем собрать небольшой видеопродакшн — реклама, мероприятия, видеоконтент. Жена работает менеджером по продажам в онлайн-школе для русскоязычных детей за рубежом.

— Пока есть сложности из-за языка: мы только начали учить испанский. Но мы хотим закрепиться здесь и со временем получить документы. Российский паспорт сильно ограничивает передвижения, а я хочу продолжать свой журналистский проект и иметь возможность путешествовать. Думал я и про Европу, но после всего понял одну вещь: я больше не хочу полностью доверять свою судьбу решениям какого-то правительства. Уж лучше пробиваться самому и строить жизнь там, где это возможно сделать своими силами, — заключает Сахаров.

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

«Вы можете выступать в собачьей будке»

Алина: Нижегородская область — США — депортация — Грузия

Цветы для Навального

Алине (имя по ее просьбе изменено) 29 лет, она мастер бьюти-индустрии из Нижегородской области. Алина называет себя сторонницей Алексея Навального и противницей войны, но подробно рассказывать о своей активистской деятельности не готова: говорит, что до сих пор не чувствует себя в безопасности.

Летом 2023 года она уехала из России и несколько месяцев провела в Грузии. Девушка планировала просить убежища в США через программу CBP One. Она рассчитывала пройти тем же путем, которым к тому времени уже воспользовались многие эмигранты: в Америке у нее был друг и потенциальный спонсор, готовый помочь на первых порах. Перед вылетом в Мексику Алина на две недели вернулась в Нижний Новгород — повидаться с родными. Именно тогда произошло ее последнее задержание в России.

— Я не знала, когда снова увижу родных, — говорит Алина, — поэтому на свой страх и риск полетела в Россию. Там меня застала смерть Алексея Навального… Я проплакала весь день, а потом узнала, что люди несут цветы на площадь Минина и Пожарского, и тоже пошла — уже не думая о рисках. Полиция запретила возлагать цветы, и тогда я просто встала с этим букетом в одиночный пикет на главной пешеходной улице. За это меня и задержали.

В отделении задержанных несколько часов допрашивали, требуя назвать организаторов акции. 

По ее словам, сотрудники давили, грубо обращались и угрожали статьей о неповиновении. Адвоката к ней не пустили, хотя она успела написать в «ОВД-Инфо».

Через три часа девушку отпустили, предупредив, что «займутся ею позже». После этого ей начали звонить с незнакомых номеров. Когда она уже была за границей, такие же звонки стали поступать ее брату — звонившие спрашивали, где она и когда вернется.

Опасная Мексика и голодовка на бордере

Алина прилетела в Мексику в марте 2024 года и стала ждать дату перехода через приложение CBP One. 

— Тогда все рассчитывали, что ожидание займет месяц-полтора, — вспоминает она, но сроки всё увеличивались — и вместе с ними расходы. Люди жили на свои накопления: многие продали квартиры, машины — всё, что было в России, рассчитывая начать на эти деньги жизнь в Америке. А в итоге они оставляли их в Мексике, дожидаясь даты. Жилье дорогое: я, например, платила за комнату около 600 долларов в месяц, отдельная квартира могла стоить 900–1000 долларов. Если ждать восемь-девять месяцев, это огромные суммы. 

Девушка рассказывает, что в Мексике опасно: 

— Особенно для белых людей, потому что мы очень сильно выделяемся. Уже по пути из аэропорта до отеля за тобой может начаться слежка. Первые месяцы мы вообще не выходили на улицу после того, как стемнеет. Полиция там сильно коррумпирована: тебя могут остановить на улице и требовать «штраф», потому что ты иностранец. А еще в Мексике очень высокий уровень сексуализированного насилия, поэтому есть специальные «безопасные» автобусы и вагоны метро — только для женщин.

Алина получила дату перехода через приложение CBP One и пришла на пограничный пункт в Калексико. После оформления ее перевели в помещение для просителей убежища, где она провела шестнадцать дней. Это был большой зал, разделенный матами на зоны — мужскую, женскую, для ЛГБТ и для матерей с детьми. Люди спали на полу на матах, укрываясь фольгой. Из-за сильной вентиляции в помещении было очень холодно, но брать из рюкзаков дополнительную одежду не разрешали и второго одеяла не давали. Подушек не было — многие подкладывали под голову кроссовки.

— Я семь дней сидела на голодовке, потому что у меня есть психическое заболевание, при котором мне важно регулярно принимать лекарства. Мы с адвокатом заранее подготовили письма от врачей и схему лечения, я передала документы офицерам, но их просто убрали в портфель и сказали, что разберутся позже. У меня началась сильная паника — я знаю, что со мной происходит без медикаментов. Поэтому я отказалась от еды и требовала, чтобы медики ознакомились с документами и дали мне лекарства. 

На восьмой день голодовки офицеры сказали, что завтра меня переведут в детеншен, но меня никуда не увезли — позже стало ясно, что это была попытка заставить меня прекратить голодовку. В итоге на границе я провела шестнадцать дней, — вспоминает она.

«Вас били, но не так сильно»

Алину перевели в иммиграционный центр временного содержания в середине декабря 2024 года. Там она провела около семи месяцев, ожидая решения по своему делу. Людей держали в большом помещении-ангаре примерно на шестьдесят человек, с двухъярусными кроватями, столами, душем и туалетом. Люди находились там круглосуточно, еду приносили в помещение. Раз в день их выводили на прогулку во двор, а в течение дня можно было выходить в небольшой закрытый бетонный дворик. Связь с внешним миром поддерживали через стационарные телефоны и несколько планшетов, которыми пользовались все.

— Надо понимать, что в американской системе убежища дело сразу рассматривает иммиграционный судья, и очень многое зависит от того, к кому конкретно ты попадешь, — объясняет Алина.

Девушка заранее нашла адвоката и заключила с ним контракт на 10 000 долларов: 5 000 при заключении договора и еще 5 000 за неделю до суда. Кейс они подготовили заранее и были уверены в успехе. На втором мастер-суде (предварительное заседание в Иммиграционном суде США, на котором решаются только процедурные вопросы, без рассмотрения дела по существу, таких заседаний может быть несколько) 5 января 2025 года судья назначила финальное слушание на середину апреля — это стало для Алины первым ударом. После инаугурации Трампа, прошедшей 20 января того же года, в системе началась «чистка»: увольняли судей, меняли прокуроров, резко упала статистика одобрений. К апрелю решения судов стали непредсказуемыми даже для адвокатов.

— Мы пытались найти какую-то логику, но ее не было! Как только казалось, что ты ее нащупал, она переставала работать, — рассказывает Алина. — В тюрьме больше всего разбирает от несправедливости, которую ты там видишь. Это всё рандом: в каком настроении судья, понравишься ли ты ему, какой будет прокурор. Я знаю людей с сильными кейсами, которые проигрывали, и знаю случаи, когда выигрывали по придуманным или покупным историям. Такие кейсы стоят тысячи долларов, и самое обидное, что по ним тоже выигрывают. Меня поражали рассказы сокамерниц и что звучало в судах: «Вас задерживали, но не так часто. Вас били, но не так сильно». Девочке с религиозным кейсом судья сказал: «Ну поменяйте религию». 

Вы относитесь к двум социальным группам — сторонники Навального и люди, которые выступают против войны. Но в этих группах можно измениться. Можно выступать на улице, как делали это вы, или делать это в собачьей будке. А можете вообще изменить свое мнение». У меня адвокат сидела вот с такими глазами!

На втором слушании в начале мая судья сразу объявил отказ и спросил, будет ли девушка подавать апелляцию. «Да, конечно, буду», — сказала она тогда. Позже она поняла, что не готова еще девять месяцев провести в тюрьме, и начала готовиться к депортации: расспрашивала в своем блоке женщин, чьих мужей уже депортировали, и пыталась понять, можно ли изменить маршрут и вернуть паспорт. Параллельно избавилась от компрометирующих документов, собрала вещи и подготовила запасной телефон с новой сим-картой.

Подальше от России

Алину депортировали через Касабланку.

— В Касабланке я сразу подошла к охранникам и сказала, что хочу поговорить. Они вызвали миграционного офицера. Я сказала ему: «Мне нельзя возвращаться в Россию. Я могу купить билет и улететь в Турцию, прямо сейчас». Он спрашивает: «Что ты думаешь про президента России и президента Америки?» Я говорю: «Fuck Putin, fuck Trump». Он говорит: «Я с тобой полностью согласен. Покупай билет». Я прямо при нем покупаю билет. Он говорит: «Мы тебя сейчас не отпустим, паспорт не отдадим, ты до рейса сидишь здесь, потом тебя сопроводят». Я поняла, что это мой шанс, — рассказывает девушка.

Подошло время вылета. Теперь всё зависело от другого офицера, который сопровождал ее на посадку.

— Он повел меня к самолету, но документы не отдал и сказал, что передаст меня иммиграционным офицерам Турции. Я была в шоке. А он говорит: «Я считаю, что ты ненормальный пассажир. Я не понимаю, что тебе не нравится в твоей стране. У вас потрясающая страна, потрясающий президент». Я понимаю, что попала не к тому человеку, и начинаю его уговаривать на ломаном английском: «Please, please… Я буду в России сидеть в тюрьме». Я плачу, мне очень страшно. Он протягивает паспорт, я начинаю его забирать, а он его не отпускает. Я как-то выдернула его и, как только он оказался у меня в руках, я убежала в самолет, — вспоминает Алина.

Она пробыла в Турции две недели в полном шоке:

Потом ко мне приехала подруга, и я по чуть-чуть, под руку с ней, начала выходить на улицу.

Алина поняла, что ей нужно в знакомое место, и полетела в Грузию. Выйдя из самолета, она наконец выдохнула, как будто вернулась домой:

— Я только-только начала приходить в себя, понемногу набираю силы, начинаю удаленно работать и думать, куда двигаться дальше, — скорее всего, в Азию, потому что там дешевле. Я понимаю, что у меня нет уголовного дела и я не в розыске, поэтому шансы получить убежище в Европе для меня минимальны. Я больше не хочу проходить этот путь просителя убежища. Это слишком травматично, я устала и хочу жить обычную жизнь… Сербию я тоже не рассматриваю: чем дальше я от России, и физически, и ментально, — тем спокойнее. Поэтому я просто хочу уехать подальше и начать жить заново. В тюрьме особенно остро чувствуешь, что у тебя забрали кусок жизни. Я уезжала, когда мне было 27, а сейчас мне уже 29 — и эти два года просто вычеркнуты, — заключает Алина.

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ

«Я официально заявил, что боюсь возвращаться»

Александр: Подмосковье — США — депортация — Уругвай

Роль соседа-эфэсбэшника в жизни семьи

Александр (имя по его просьбе изменено) — 43-летний общественный активист из Подмосковья, бывший сотрудник биотехнологической компании. До войны он поднимал в городе вопросы дорог и благоустройства, писал обращения в администрацию и пытался зарегистрироваться кандидатом в депутаты.

— Я не скрывал, что я против войны. Кто-то перестал со мной общаться, кто-то начал угрожать. Даже мой бывший друг после спора о войне обещал меня убить. Параллельно начались странные разговоры с полицией. Я писал заявление на агрессивного наркомана, который ходил по району с огромным кинжалом, но участковый расспрашивал не о нем, а о моей работе, взглядах и знакомых. Тогда я впервые почувствовал, что обо мне собирают информацию.

У Александра был сосед, который много лет говорил, что работает в строительной компании. В начале 2023 года тот признался, что на самом деле служит в ФСБ. Вскоре Александру пришла повестка из военкомата.

— Я понял, что мне светит или война, или тюрьма, и решил уезжать, — говорит Александр. — Мы с женой договорились, что я сначала поеду в одну из постсоветских стран, а она позже продаст дом и приедет туда с детьми.

Но какое-то время он еще продолжал общаться с соседом в мессенджере, пока тот не стал в открытую ему угрожать.

— Я еще примерно полгода после отъезда был в неведении, почему некоторые люди из моего окружения вдруг начинали меня ненавидеть, — говорит Александр.

После разговора с одним из бывших приятелей мужчина узнал, что сосед-эфэсбэшник записывал их доверительные разговоры, а потом обрабатывал записи и передавал эти высказывания общим знакомым, вырывая их из контекста и настраивая людей против него.

Через какое-то время жена Александра подала на развод, и у него начали копиться долги по алиментам. В одном из телеграм-каналов он прочитал, что у людей с повестками и долгами могут отозвать загранпаспорт. Александр стал искать варианты, куда обратиться за убежищем.

Сидеть на бобах в пяти тюрьмах

— Почему всё-таки именно США? Другого варианта я не нашел… Во-первых, никто, даже беженцы, не стремится ехать куда-нибудь в умирающее государство. Все стараются ехать туда, где есть перспективы. США — это единственная развитая страна, в которую можно было легально попасть через Мексику без визы, по программе CBP One, — объясняет Александр.

Друзья помогли ему оперативно улететь в Мексику. Туда он прилетел по электронной визе, которая оформляется за несколько минут, хоть прямо в самолете. Прилетел, установил приложение CBP One и стал ждать окно для перехода границы. На бумаге всё просто. А на практике оказалось, что Мексика — это очень опасное место для мигрантов. В эмигрантских чатах постоянно писали о том, что кто-то пропал. На дорогах, ведущих к границе, можно нарваться на блокпосты от наркокартелей, где человека могут и похитить, и застрелить.

— Я ждал окно в приложении CBP One почти четыре месяца. Когда наконец появилась дата, я добрался до приграничного города Пьедрас-Неграс, где и перешел границу через Eagle Pass Port of Entry (официальный пункт пропуска через границу между США и Мексикой. — Прим. ред.), — рассказывает Александр.

Его задержали и на двое суток поместили в комнату временного содержания прямо на границе — бетонное помещение без окон и часов, с постоянно включенным освещением. Там находились и другие беженцы, и всем им, включая даже беременную женщину, пришлось спать на бетонном полу под тонким одеялом из фольги. После начались скитания по пяти миграционным тюрьмам в Техасе, Луизиане и Вирджинии.

— Постепенно я начал понимать эту систему. Американское правительство выделяет на содержание одного человека примерно 300 долларов в день, но реально на заключенного в день тратят максимум 10–15. Связь в тюрьме платная и очень дорогая — в каждом штате свои расценки. Магазин в тюрьме — так называемый commissary — тоже дорогой: даже самые простые продукты стоят намного больше, чем на свободе, а тюремной еды недостаточно. Система зарабатывает на каждом человеке, и людей стараются держать как можно дольше — даже тех, кто выиграл свой суд, часто не выпускают сразу. У меня возникло ощущение, что это просто легализованный бизнес на людях, — рассуждает он.

Александр нанял адвоката, но проиграл суд. Его сбережения закончились. Он наладил связь с волонтерами, которые материально помогали ему выживать, и подал апелляцию, но и ее через шесть месяцев отклонили.

Депортация с четвертой попытки

— Уже после отказа в апелляции я узнал кое-что еще о своем старом соседе. Выяснилось, что он выходил на людей, у которых я жил в третьей стране, пытался настроить их против меня, а через одного из них хотел узнать точную дату моей депортации, — вспоминает Александр.

В тот момент Александр осознал, что несмотря на то, что прошло уже почти два года с тех пор, как сотрудник ФСБ открыто угрожал ему впервые, опасность никуда не исчезла, и возвращение в Россию очень рискованно. К тому моменту он уже подучил английский, зарылся в законы и внимательно читал всю официальную информацию, размещенную на стенах в общих помещениях.

— Там я нашел один интересный плакатик: «Если вы голодны, если вам нужна медицинская помощь или если вы боитесь возвращаться в свою страну, сообщите об этом любому сотруднику, и вас должны выслушать».

Он позвал начальника охраны, подвел его к плакату и в присутствии одного свидетеля официально заявил, что боится возвращаться на родину. Свое заявление он повторил еще нескольким сотрудникам и ICE-офицеру через переводчика. Тот растерялся и начал угрожать, но по инструкции был обязан зафиксировать жалобу. 

Как раз тогда произошла первая попытка депортации: Александру объявили, что он «выписывается», отвезли в местный офис ICE и на много часов заперли в бетонной комнате.

В камерах и в офисах ICE висит та же самая бумажка. Я ему говорю: «Смотри, читать умеешь?» Он прочитал. Такое ощущение было, что он даже не знал, что она там висит. Я говорю: «Вы сейчас при исполнении. Ты главный. Я тебе официально заявляю при вот этих свидетелях, что боюсь возвращаться на родину», — рассказывает Александр.

По его словам, офицеры начали морально давить на него: «Ты всё равно полетишь домой, только уже как заключенный — в цепях».

— Я говорю: «Окей, ребятки, спасибо. Ариведерчи». Дверь сам закрыл и сказал им, что жду такси назад в свою тюрьму. Меня вернули обратно. Через несколько дней пришел мой депортационный офицер. Он сказал, что я препятствую исполнению закона, и дал бумаги: нарушение по трем пунктам иммиграционного национального акта. Он тоже угрожал депортацией на чартере в наручниках. Спросил: «Будете подписывать?» Я сказал: «Нет. Подписывать я не буду. Вы меня не имеете права вернуть после моего заявления, с учетом того, что у меня появилась новая информация по моему иммиграционному кейсу».

Александр продолжал настаивать на страхе возвращения и постоянно поднимал этот вопрос перед ICE-офицерами. Параллельно с этим при помощи англоговорящего друга мужчина обзванивал разнообразные посольства в поисках страны, которая бы согласилась его принять. В результате у него сменился куратор. Новый офицер, пытаясь разрешить ситуацию, неожиданно предложил вариант депортации в Молдову.

— Я согласился и подписал документ, потому что иначе можно было просто бесконечно сидеть в детеншене, — говорит Александр.

Но, хотя заветная бумага и была подписана, это совсем не означало, что узника не попытаются отправить в Россию. Примерно через месяц его снова отвезли в аэропорт, чтобы выслать в Шереметьево. И ему опять пришлось отстаивать свои права, показав подписанную бумагу. Следующая попытка депортации сорвалась из-за отмены рейса. И лишь четвертая увенчалась успехом: Александр прилетел в Кишинев с тремястами долларами и правом находиться в стране девяносто дней. Он быстро понял, что выжить самостоятельно здесь будет трудно: аренда дорогая, а для трудоустройства необходим румынский язык.

Я снова попросил помощи у волонтеров, с которыми познакомился еще в США, и они организовали мой перелет в Уругвай, — рассказывает Александр. — Сейчас я подаю здесь на убежище и ищу любую работу, забыв о своем медицинском образовании. Моя жизнь разрушена полностью, и ее приходится начинать с нуля.