В октябре 1978 года в Париже встретились два будущих лидера Исламской революции в Иране. Один из них — Карим Санджаби, руководитель Национального фронта, состоявшего в оппозиции шаху Мохаммаду Резе Пехлеви, второй — аятолла Рухолла Хомейни, лидер иранского духовенства, также находившегося в конфронтации с шахскими властями.

Санджаби представил Хомейни проект декларации о целях будущей революции. В документе подчеркивалось, что новое иранское правительство будет руководствоваться двумя ключевыми принципами: демократией и исламом. Хомейни одобрил документ, но дописал от руки еще один принцип — независимость.

Добавление этого принципа было продиктовано травматичным историческим опытом, который пережил Иран (до этого — Персия) на протяжении веков. Страна многократно подвергалась внешнему вторжению, утрачивала суверенитет и была вынуждена сдавать территории соседям.

Например, в начале XIX века в результате русско-персидских войн к Российской империи отошли северные персидские ханства: территории современных Азербайджана и Армении. Во время Второй мировой войны Иран был оккупирован на севере Советским Союзом, на юге — Великобританией. После войны Москва еще какое-то время сохраняла свои войска в Иране, поддерживая сепаратистские настроения среди азербайджанцев и курдов. Кремль отступил только под давлением США и Великобритании.

В 1953 году премьер-министр шахского Ирана Мохаммад Мосаддык, выступавший за национализацию нефтяных и газовых месторождений страны, был свергнут в результате американо-британской операции.

Эти события произвели неизгладимое впечатление на аятоллу Хомейни и других лидеров Исламской Революции 1979 года. В этой связи создание подлинно независимого и суверенного правительства Ирана преподносилось лидерами революции как одно из ее главных достижений, если не самое главное.

«Иран подвергался унижениям последние 220 лет. Теперь, впервые за 220 лет, Иран смог показать миру, что он способен противостоять двум ядерным державам, ответить им и не встать на колени, как однажды выразился президент Трамп», — заявил в августе 2025 года в интервью изданию Foreign Policy экс-глава иранского МИД Мохаммад Джавад Зариф, комментируя итоги 12-дневной войны.

Начатую 28 февраля против Ирана американо-израильскую операцию многие в Исламской Республике, притом даже противники действующей власти, воспринимают как попытку лишить их страну суверенитета и присвоить ее природные богатства, начиная с нефти и газа.

«Мы не просили об этом Трампа»

Убийство верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи и других высокопоставленных лиц Исламской Республики стало праздником для протестно настроенных иранцев. И они охотно об этом рассказывают, как только речь заходит о событиях 28 февраля.

Однако затем американские и израильские удары не ограничились ликвидацией лидеров режима и разрушением его военной инфраструктуры.

За более чем месяцы войны в стране, по данным Иранского общества Красного Полумесяца, в результате обстрелов повреждены уже более 115 тысяч гражданских объектов. Среди них, в частности, крупнейшие объекты иранской металлургической и фармацевтической промышленности, а также исторические объекты, включенные в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

В отчете Программы развития ООН (UNDP) по итогам месяца войны отмечается падение темпов роста иранского ВВП на 8,8–10,4% по сравнению с довоенным уровнем. 4 млн человек оказались за чертой бедности, система здравоохранения перегружена, а рост цен на продукты питания на фоне и без того высокой инфляции достигает почти 60% с момента начала войны.

Кроме того, по подсчетам правозащитников из организации Human Rights Activists In Iran, 

На этом фоне даже самые горячие противники режима аятолл задаются вопросом о том, действительно ли эта война является исключительно войной против режима, а не против всего Ирана.

«В условиях, когда гибнут мои соседи, когда Америка и Израиль уничтожают нашу экономику и нашу историю, когда повсюду звучат взрывы, я не могу себе позволить выйти на улицу с протестом», — сказала мне одна знакомая иранка средних лет из Исфахана, третьего по величине города Ирана.

По ее словам, президент США Дональд Трамп сам отвернул от себя протестно настроенных иранцев, притом еще в январе нынешнего года, когда обещал, что «помощь уже в пути», но так ничего и не сделал. В результате десятки тысяч демонстрантов были расстреляны иранскими силовиками, а сотни граждан приговорены к смертной казни.

Существенно подпортил свое реноме американский лидер противоречивыми высказываниями за прошедший месяц войны. Так, например, 12 марта он назвал всех иранцев «нацией террора и ненависти», а 1 апреля пригрозил: «Мы вернем их в каменный век, где им и место».

«Складывается впечатление, что Трамп разозлен на всех иранцев и объявил войну всем нам. Во всяком случае, кажется, демократия в Иране его интересует меньше всего», — делился со мной в Тебризе владелец небольшой кондитерской, который выходил на протесты в январе нынешнего года.

«Вторую неделю у меня болит зуб. Но из-за этой войны я боюсь посещать поликлинику, потому что она может быть связана с силовиками и подвергнуться обстрелу. Мы не просили Трампа об этом», — добавлял он. 

Потерянная альтернатива

Протестная культура в Иране всегда была на довольно высоком уровне. В отличие от России, где власти насаждают аполитичность, в Исламской Республике, напротив, всегда поощрялась политическая активность.

Представители двух основных политических лагерей в Иране — консерваторы (принципалисты) и реформисты — обычно в преддверии и после выборов выводят сотни тысяч, даже миллионы своих последователей на улицы.

Так, например, в 2009 году сторонники проигравшего президентские выборы кандидата от реформистов Мир-Хосейна Мусави на протяжении нескольких месяцев массово требовали пересчета голосов, полагая, что они были сфальсифицированными.

В последние годы в Иране участились антиправительственные демонстрации, которые возникают по разным причинам: из-за роста цен на продукты питания в 2017–2018 гг., после гибели 22-летней курдской девушки Махсы Амини, забитой до смерти за якобы неправильно надетый хиджаб в 2022-м, из-за стремительной инфляции и обесценивания национальной валюты в 2025–2026 гг.

Однако в каждом случае массовые демонстрации носят стихийный характер, лишены конкретных политических требований и лидеров. Каждый иранец выходит сам за себя и сам для себя формулирует образ перемен. Кто-то готов довольствоваться реформами вроде либерализации экономики и снижения государственного контроля, но в рамках Исламской республики, кто-то настаивает на полной смене режима.

Всякий раз власти, обладающие монополией на насилие, пользуются дезорганизованностью протеста. Но и при этом они всё равно вынуждены реагировать на требования людей.

Например, после протестов 2022 года, проходивших под лозунгом «Женщина. Жизнь. Свобода», с улиц иранских городов практически исчезла полиция нравов, а хиджаб де-факто перестал быть обязательным аксессуаром в публичных местах для женщин и девушек.

Во время недавних протестов в декабре и январе, ставших самыми массовыми за все 47 лет существования Исламской Республики, впервые объединительной фигурой для демонстрантов стал принц Реза Пехлеви, наследник последней шахской династии. Многие в Иране выходили на улицы в том числе, откликаясь на его призыв.

— вспоминает Фатмех, 21-летняя студентка Университета имени Алламе Табатабаи в Тегеране, которая была участницей тех событий.

Когда аятолла Хомейни в 1979 году прибыл из Парижа в Тегеран, к тому моменту на сторону протестующих в Иране уже перешли силовики и торговцы. В той ситуации ему оставалось фактически лишь объявить о победе революции.

Сейчас Пехлеви не может похвастаться поддержкой ни духовенства, ни бюрократии, ни силовиков внутри Ирана. «Кажется, он ничего и не делает для того, чтобы перетянуть на свою сторону мулл и взять власть в свои руки здесь, а не только в соцсетях», — жалуется Фатмех.

Отсутствие политической альтернативы во время войны — также одна из причин, по которой иранцы не видят для себя возможным выйти на протест. Буквально каждый иранец, даже сторонник режима, спрашивал меня о том, кого имел в виду Трамп, когда 1 марта заявил, что у него есть «три очень хороших варианта» на должность нового руководителя Ирана.

До сих пор он этого не раскрыл.

«Единый Иран»

В то же время жителей Исламской Республики, в том числе протестно настроенных, сильно напугали слова Трампа о том, что карта Ирана по итогам этой войны может измениться. Отдельное негодование практически у любого иранца вызывают намерения США и Израиля разжечь курдский сепаратизм, что также грозит распадом и расчленением страны.

Все лидеры этнических меньшинств в Иране — будь то курдов, азербайджанцев или, например, белуджи, — или убиты властями, или находятся в тюрьме, или в изгнании.

Внутри Исламской Республики нет организованной политической и тем более вооруженной силы, которая выражала бы интересы какого-то из этнических меньшинств, как это было, например, во время гражданской войны в Сирии.

Сами курды или, например, азербайджанцы, в массе своей открыто высказывали мне недовольство режимом мулл, к которому у них свои счеты. Однако перспектива распада страны и гражданской войны и у них вызывает страх и порицание нынешних действий США и Израиля.

— поделился со мной владелец небольшого кафе на окраине Ардебиля, административного центра одноименной провинции на северо-востоке Ирана.

Один из страхов, которым со мной делились представители этнических меньшинств, связан с тем, что в случае социальных потрясений иранские националисты могут устроить погромы этнических меньшинств.

«Мы не хотим превращаться в беженцев, как тысячи несчастных и ни в чём не повинных людей в Сирии или в соседнем Ираке», — сказал мне представитель общины луров в городе Базерган на северо-западе Исламской Республики.

В этой связи интересно, что сторонники режима объясняют вовлеченность Ирана во внутренние дела Ирака, Ливана, Йемена, а также Сирии при Башаре Асаде тем, что таким образом Тегеран якобы сдерживал своих врагов на дальних подступах.

«Как только мы потеряли Сирию и уже почти потеряли Ливан, сионисты почувствовали нашу слабость и сразу ударили по нам в июне прошлого года», — утверждала 36-летняя Соха, участница провластного митинга в Тебризе.

Шанс на перемены

Так или иначе, Иран остается глубоко разделенным обществом. И, например, среди противников режима нередко можно встретить тех, кто поддерживает продолжение войны, но только в том случае, если атаки США и Израиля будут избирательными, без последствий для гражданского населения.

В любом случае протестно настроенные иранцы не видят хороших сценариев для себя. И в случае остановки войны, и в случае ее продолжения режим будет идти по пути еще большего ужесточения.

С избранием верховным лидером Моджтабы Хаменеи ключевые посты в стране занимают представители наиболее ястребиного крыла Корпуса стражей Исламской революции (КСИР), с которым и он сам связан очень тесно, будучи ветераном Ирано-иракской войны 1980–1988 годов.

Так, например, новым главой КСИР стал Ахмад Вахиди, которого разыскивает Интерпол за организацию теракта в Еврейском культурном центре в Аргентине в 1994 году. Новым же секретарем Совбеза Ирана вместо убитого Али Лариджани стал Мохаммед Багер Золькадр, которому по решению ООН запрещено передвижение за пределами страны.

И если до гибели аятоллы Али Хаменеи в Иране могли обсуждаться варианты «мягкого транзита», реформы, то теперь они полностью исключены. Это означает, что

Помимо этого, отставные сотрудники КСИР говорили мне о том, что фетва аятоллы Али Хаменеи 2003 года, предписывающая, что Иран не должен обладать ядерным оружием, теперь может быть официально пересмотрена.

Во внутренней политике власти Ирана пойдут по пути ужесточения репрессий и поиска «пятой колонны», что уже наблюдалось после прошлогодней 12-дневной войны. В целом в 2025 году в Иране были казнены более 1 000 человек, что стало рекордным показателем за последние 15 лет.

С другой стороны, социальные и экономические проблемы никуда не уйдут. И властям придется реагировать на запросы жителей страны. Критики режима все как один убеждали меня в том, что после войны они снова выйдут на протесты при первом удобном случае.

Если при этом недовольным иранцам, а также сотням тысяч (возможно, миллионам) чиновников, силовикам и представителям духовенства будет предложена ясная политическая альтернатива с четкой программой перемен, у Ирана появится шанс на смену режима.